Продолжение книги Софии Вишневской «Антре. История одной коллекции.»

Что бы человек ни собирал — пивные пробки, гравюру, марки, монеты или старые автомобили, он должен знать этому цену. Не только в смысле денег, которых всегда не хватает, а художественной и исторической ценности объекта желаний.

Как определить, что именно эта, старательно выбранная икона, действительно, 18 века, а не «новодел» на старой доске?

Как не перепутать «малых голландцев» с работами малых форм немецких художников 17 века?

Где уверенность, что покупаемый «Черный квадрат» Казимира Малевича (или «Подсолнухи» Ван Гога, или «Медленное кружение на краю моря» Марка Ротко) принадлежат кисти именно этих художников?

Где научат видеть подретушированное акриловыми красками лицо фарфорового клоуна?

Старые вещи разговаривают с нами на иностранном языке, которого мы не понимаем. Наш учитель Маршак: «Вот это стол. За ним едят. Вот это стул. На нем сидят». Понятие функциональной вещи пришло из неустроенного быта.

От табуретки и расшатанного венского стула.

Мы жили во времена, когда вещи презирались, как ни в чем не повинный фикус.

Кому известны столики «пемброки» из розового и атласного дерева с потайными ящичками или связь ломберного стола с сэндвичем? (Замечательная придумка — бутерброд, сверху накрытый вторым куском хлеба, чтобы есть, не отвлекаясь от карточной игры и не пачкая карты).

Но кто это знает? И кому это нужно? На одном моем клоуне написано «Bone China» (была уверена, что это марка хорошего фарфора, родина которого, как известно, Китай). «Bone China» оказался сортом тонкостенного просвечивающего фарфора, содержащего костяную муку. «China» означает фарфор, так же, как и слово porcelain.

«Воспримем тайну всех вещей», — говорит себе и Корделии Король Лир. Красивые слова, — но не рецепт, не ключик, открывающий хитрый замок тайны. Обычно вещи молчат.

И нужно научиться понимать молчание. Как?

Интуиция — не метод, догадка.

В конце концов, я догадалась просто пойти учиться в Центр содействия экспертным исследованиям культурных и художественных ценностей «Знаточество».

Ничего не знала — что за Центр содействия?

Что такое «Знаточество»?

Мне там все понравилось — бесконечные чаепития с булочками, жареной картошкой и солеными огурчиками, которые лихо продавались и мгновенно раскупались у метро «Сухаревская». Беседы, споры, просмотры слайдов, хорошая библиотека. Неподдельный уют старых вещей — салфеток, вазочек, статуэток, пузатого буфета.

Обязательно кто-нибудь приносил свежие цветы.

Это был антураж, а главное заключалось в том, что в «Знаточестве» собрались подлинные знатоки и фанатики — искусство, будь то стекло или иконы, бронза или фарфор, живопись или мебель, осветительные приборы или ковры, воспевалось ими, как гимны и оды.

Пассионарии советского происхождения: Виталий Петрович Воробьев, Татьяна Александровна Можжухина, Елена Владимировна Долгих, Ирина Константиновна Ефремова, Татьяна Николаевна Мунтян, Алексей Леонидович Карпун — авторы замечательных книг и альбомов, хранители бесценных коллекций лучших музеев Москвы.

Уникальные люди, умные, добрые, таких уже давно пора коллекционировать, они учили нас со страстью. А иногда и со слезами неподдельного волнения.

Если бы в школе так старались, в нашей стране не было бы ни одного двоечника, ни одного Митрофанушки.

Дураки исчезли бы как класс. Но не всем так везет.

И над всем этим ученым сонмом порхала и овевала своими нежными крылами — Юлия Воробьева с железным характером. Юлия из «рода Юлиев», полководец, стратег и тактик.

Без нее (и время это доказало) не было бы той удивительной атмосферы умного клуба, всеобщей и взаимной  симпатии друг к другу. И воспоминаний «птенцов гнезда Воробьева».

Еще не представляя, как быстро все изменится — времена и нравы, цены и желания, ученики слагали вирши, превознося до небес наше случайное братство.

Когда исчерпаны ресурсы

И организм совсем ослаб,

Немедля поступай на курсы —

Неумный подневолен, раб…

Вершину умственного творчества

По части антиквариата

Осиль, окончив курс «знаточества»,

Груз знаний — ума палата.

Вино — поэзии услада…

В крамольном скопище идей,

Когда нет выхода из ада,

Нам озаряет путь лампада

Нетленным светом прошлых дней.

Григорий Чернявский

И вот в такой прекрасной компании проходили прекрасные дни. Чаще всего в аудитории и в музеях, но иногда на природе — в заснеженных парках Останкино и Кусково, зеленых лужайках Абрамцево и Нового Иерусалима.

Возможно, это опять слишком длинная преамбула к покупке очередного клоуна. Но мне она необходима, немеркнущее воспоминание о нашей поездке в Гусь-Хрустальный и удивительной находке сразу двух клоунов из стекла.

Причем оригинальных, ни на кого не похожих — их можно рассматривать и как скульптуру, и как инсталляцию, и даже как парадоксальную композицию.

«Одноглазый клоун» — гаер, буффон, возмутитель спокойствия. Такой клоунской маски в моей коллекции еще не было.

«Клоуны — просто раскрашенные идиоты. Я думаю, что они напрасно притворяются, будто они нарочно идиоты, наверное, такие и есть. Разве станет умный человек подставлять морду под пощечину, кататься по грязным опилкам и мешать служителям убирать ковер? Совсем не смешно. Одно мне понравилось: у того клоуна, у которого сзади было нарисовано на широких штанах солнце, чуб на голове вставал и опускался.

Еще ухо, я понимаю, но чуб. Очень интересный номер».

Саша Черный, «Дневник Фокса Микки»

Пластичное стекло может все передать — юмор, настроение,  оттенки чувств.

Три футболиста играют в футбол четырьмя мячами — застывшая навсегда мизансцена. Антре на стеклянном манеже. Авторские работы Луизы Матосян. Декоративное оформление. Ручная выработка.

В галерее с фантастическим, протяжно звенящим стеклом продавец доверительно сообщил, что эти клоуны — в единственном экземпляре. И я поверила, так легче жить.

Следить за конъюнктурой антикварного рынка мне скучно.

Еще менее интересно заносить в гроссбух каждый новый экземпляр. Описывать, измерять, по справочникам сверять клейма и марки. Это не мое, хотя я это и делаю, как и многое другое, что мне не нравится. По привычке, по обязанности, по существующим правилам.

Интересно же все, что происходит вокруг, — пусть центральной фигурой повествования остается Клоун, тот гладкий камешек, от которого и расходятся круги по воде — случаи из жизни, удивительные истории, анекдоты и байки.

Мне нравится блуждать по закоулкам чужих строк.

Среди мусора слов находить такие, которые самой хотелось придумать. Когда-то Эдуард Лимонов желал бы написать «Письмо римскому другу» и «На смерть Жукова» Иосифа Бродского. Бродский же всегда мечтал быть автором пушкинской фразы, начинающей «Историю села Горюхина» — «Если бог пошлет мне читателей, то, может быть, для них будет любопытно узнать…»

А мне хочется уметь вот так описывать коллекции:

«Копылов издавал журнал «Старая монета». У него в конторе стояли небольшие дубовые шкафчики с выдвижными полочками, обитыми синим бархатом, на бархате лежали стратеры Александра Македонского, тетрадрахмы Птоломеев, золотые, серебряные динарии римских императоров, монеты Босфора Киммерийского, монеты с изображениями: Клеопатры, Зенобии, Иисуса, мифологических зверей, героев, храмов, тревожников, трирем, пальм; монеты всевозможных оттенков, всевозможных размеров, государств — некогда сиявших, народов — некогда потрясавших мир или завоеваниями, или искусствами, или  героическими личностями, или коммерческими талантами, а теперь несуществующих».

Константин Вагинов, «Козлиная песнь».

История денег несравнима ни с какой другой, может быть, только с историей религий, но и Клоун — не случайный знак в мировом тексте.

Возвышенное и земное, трагическое и комическое, гротеск и фарс — все найдется в старом чемоданчике с гримом у нашего старого знакомца.

На латыни virtualis означает «возможный». Возможность обладать вещами, которыми я не владею, упоительная игра, волшебный и сбывшийся сон, лунная дорожка. Помимо вечно пылящихся клоунов в шкафу, материальных и ощутимых, есть еще и виртуальные владения, как у Маркиза де Карабаса — луга, поля, мельница и кролик.

Гравюру Брейгеля Старшего «Танцуют 15 буффонов» прячу под подушкой вместе с «Кораблем дураков» Иеронима Босха. Сон рваный, лежать неудобно, дерево все-таки под головой, и в какой уж раз я оказываюсь на корабле, плывущем без кормчего, руля и ветрил.

Когда-то в Мюнхенской пинакотеке картины развешивались не по периодам и мастерам, векам и странам, а только если они попадали в разряд шедевров.

Мысленно выбираю шедевры, развешиваю и перевешиваю картины, которых у меня нет и быть не может, придумываю что-нибудь, бормочу, и скуки не знаю.

«Золотистого меда струя из бутылки текла

Так тягуче и долго, что молвить хозяйка успела:

Здесь, в печальной Тавриде, куда нас судьба занесла,

Мы совсем не скучаем, — и через плечо поглядела».

Осип Мандельштам

Клоунесс рисовали редко, может быть, потому, что их вообще было мало.

Навсегда уставшая, с привычно разведенными длинными ногами, обтянутыми черным трико, сидит клоунесса «Мадемуазель Ша-Ю-Као» — шедевр Анри Тулуз-Лотрека.

Из всей серии «Они» именно эта работа пользовалась бешеным успехом у коллекционеров.

Мадемуазель Ша-Ю-Као привлекала мужчин.

И сейчас она по-прежнему в их окружении. «Клоун в цирке» Огюста Ренуара, «Клоун с мандолиной» Жана Метцингера, «Пьеро и Арлекин» Поля Сезанна, «Парад», «Голова клоуна» Жоржа Руо, серия гуашей «Цирк Воллара» Марка Шагала, «Старый Клоун» Кис Ван Дангена, «Клоуны и лошадь» Фернана Леже.

Никто не превзошел Пабло Пикассо по количеству картин с изображением клоунов, арлекинов, странствующих комедиантов, акробатов и Пьеро.

Весь «розовый период» — это цирк, не в смысле самого представления, а смертельный номер жизни под голым шатром неба.

«Арлекин на лошади», «Арлекин с бокалом», «Акробат и Арлекин», «Смерть Арлекина», «Семья Арлекина

с обезьяной», «Пьеро и Арлекин», «Клоун и юный акробат», «Комедианты на привале»…

Галерея пополнилась расписным панно «Пьеро с Пьереттой и печальным Арлекином» из «Привала Комедиантов» прекрасного Сергея Судейкина, цирковыми фантазиями Николая Мамонтова, Ксении Шимановской, Евгения Гинзбурга.

Призрачные акварельные клоуны Рустама Хамдамова иногда вообще не различимы.

Вглядываясь в клоунов уже много лет, я ни разу не видела ни одного счастливого лица.

Комедианты

Вдоль садов бредет их орда,

Удаляется в никуда,

Мимо серых харчевен, мимо

Деревень безлюдных гонима.

Впереди ватага ребят.

В смутных грезах взрослые спят.

Им достаточно лишь привета,

Чтобы вишни падали с веток.

У них золотом блещет все —

Мандолины, бубны, серсо.

Подмигнул медведь обезьяне —

Просят умники подаянья.

Гийом Аполлинер

Перевод П. Антокольского

Продолжение следует...

Вернуться в оглавление книги Софии Вишневской «Антре. История одной коллекции.»