Мы освещаем новости культуры Узбекистана: театр, кино, музыка, история, литература, просвещение и многое другое.

Ru   En

Поиск по сайту
Главная Панорама Вернисаж Театр Кинопром Музыка Турбизнес
Личная жизнь
Литература Мир знаний
17.06.2018 / 16:38:35

Шелест листвы воспоминаний (коллаж размышлений о былом, продолжение)


И вновь я обращаю память к моему отцу...

А рядом со всем этим, рядом с неизбывной устремленностью к поискам осмысления явлений искусства – жила его страсть к Музыке. И прежде всего – к оперной. С детства приобщенный к регулярным походам в театр вообще, и в оперный – в особенности – он предельно точно знал каждую из множества опер, утонченно разбирался в особенностях пения, ценил артистизм и индивидуальность. Берусь утверждать, что своими общениями, советами, глубоким восприятием он обеспечил совершенствование очень многих певцов, с которыми общался. А саму музыку он воспринимал всей глубиной души, умел услышать и воспринять индивидуальные штрихи и черты исполнения, в особенности – в оперном пении. Воспитанный на высоких идеалах золотого века отечественного оперного искусства, он умел подмечать и уровень мастерства, и новизну. Его мнение ценили очень высоко, с ним считались, советовались, ждали его оценок. Разумеется – и мое музыкальное формирование, как и мир творческого восприятия музыки и пения – практически целиком сформированы им. Рядом с ним мы прошли всю его большую жизнь, во многом непростую – и уровень особенности его личности мне ясен сегодня даже в еще большей степени, чем ранее.

Умел он находить и утонченные контакты с молодежью. Курсы, которыми он руководил – буквально боготворили его. В самые разные времена «ядро» его учебных групп становилось постоянными гостями нашего дома – как на прежнем месте, так и, в еще большей степени – на нашей новой квартире. Удивительно и другое – ребята активно и сознательно приобщались под его руководством и к большой серьезной музыке, начинали коллекционировать пластинки, открывали величие опер и симфоний и с упоением слушали эту музыку, открывая для себя в ней всё новое…

Всё, что ни делал он в своей профессиональной и жизненной деятельности – он делал с наиполнейшей отдачей. В архитектурных ВУЗах, помимо семестра лекций и практических занятий существует так называемый период «сплошного проектирования». В этот период идет работа над курсовыми проектами по выбранной с руководителем теме. И Евсей Моисеевич с увлечением искал с учениками эти темы, а. выбрав, учил каждого студента выполнять в графике свой проект с индивидуальными художественными чертами. Никого и никогда он не учил слепо копировать, ненавидел зубрежку материала по книгам и конспектам, учил свободе мышления и творчества. В эти периоды «сплошняка» сроки занятий не нормированы – и он с увлечением с утра до позднего вечера, прерываясь лишь на небольшой завтрак, организованный педагогами-коллегами, - занимался и этим творчеством, и находил в нем особые радости вместе со своими ребятами. В отношениях со мной он всегда был очень открытым, располагающим, никогда не прибегающим к умолчаниям. И, повторяю, во все периоды моего взросления относился ко мне как бы без скидок на мое детство, о многом рассказывал, многое объяснял, во многом направлял – и радовался, когда у меня начинало что-то получаться. Когда я в раннем детстве заболевал – пожалуй, именно он (мама, конечно, тоже!) просиживал ночи возле меня, помогал преодолевать жар, давал читать интересные еще не прочитанные мной книги, окружая какой-то непостижимой энергией заботы и защиты от всего дурного.

Да, о нем в следующих главах этих строк будет еще много сказано…

…С самых ранних лет моей жизни в доме на «моей улице» меня окружало многое. Помимо удивительных взаимодействий с моими родителями – я как-то в неделимом «аккорде» оцениваю сегодня и доступность с малых лет множества книг на полках в шкафах, и удивительное общение с «чудом техники» тех ранних пятидесятых – патефоном с пластинками. Патефон в нашем доме был не совсем обычным для тех лет. Его привез дед в тридцатые годы из своей правительственной командировки в Англию (задумаемся об особой значимости этого события в свете тревожных и непростых тридцатых!). Патефон был темно-красного цвета, с блестящей заводной ручкой. Примечательной была эмблема его фирмы на крышке патефона – знаменитая собачка, слушающая голос хозяина через трубу граммофона. Сейчас очевидно, что это – знаменитый «лейбл» всемирно известной фирмы «His master’s voice» («Голос его хозяина»), увековечившей практически до наших дней творчество множества великих певцов и музыкантов. А тогда для меня, четырех-пяти-летнего – образ белой собачки, внимательно слушающей чей-то голос – стал особенным, связанным с таинством того, что дарит этот удивительный прибор. Мне доверяли с этих лет и вставлять в зажим мембраны стальные иглы для прослушивания, и заводить патефон ручкой, и вынимать из конверта чёрные пластинки с яркими этикетками, и читать надпись на этикетках. Да, это не оговорка – в 4-5 лет я уже бегло читал книги! А затем запускать диск, ставить мембрану – и, восприняв начальное шипение дорожки – услышать музыку и голос. Голосов было множество – развивая традиции деда, отец собирал записи многих певцов, по большинству – отечественных мастеров. И вот уже годам к 5-6 я отчетливо представлял, кто такие Козловский, Лемешев, Обухова, Пирогов, Рейзен, Максакова, чем отличаются их голоса. Разумеется, я погрешу против истины, если скажу, что понимал все, о чем пели эти мастера – но неизменно и неотвязно завораживала энергия их «излучения», некая особая правда, приковывающая внимание. Была и знаменитая запись «Евгения Онегина» на 24-х обычных пластинках, и в силу этого «Онегина» я знал практически наизусть уже лет в 5. А потом появился заветный проигрыватель на 33 оборота, и чудесные долгоиграющие пластинки, не требующие «подзаводов» пружины и частых переворотов. Появились и многие записи целых опер в исполнении лучших отечественных певцов – и все они стали для моего сознания родными и знакомыми до каждой ноты… Кроме того, уже с тех же лет меня стали регулярно водить в оперу. Сначала – в нашу, ташкентскую, и притом – не только на сугубо детские спектакли. Нет, к этому времени я уже знал, помимо «Евгения Онегина», и «Севильского цирюльника», и «Риголетто», и «Кармен» и многое другое. А первый мой «Онегин» в театральном восприятии состоялся в московском Большом театре, позднее – там же состоялись многие мои встречи с искусством прекрасных и великих мастеров – как и моих родителей, меня тоже приобщали в опере таким образом, чтобы в конце летних каникул я захватил бы хотя бы часть начала сезона – с дирекцией школы договаривались, и я запаздывал на 10-15 дней. Помню, что, зайдя в просторное фойе тогдашнего Большого, я спросил: «А Лемешев будет сегодня петь?». И пожилая билетерша сокрушенно сказала: «Нет, миленький, Лемешев уже в нашем театре не поет…». Замечу к слову, что тот мой первый «Онегин» в московском Большом был дебютным спектаклем тенора Алексея Масленникова – в будущем крупной величины на оперной сцене.

Книги… Их также было много – разных, больших и меньших по объему. Конечно, были и сказки, которые мне вначале читали – а потом чуть позднее я и сам с упоением вчитывался в разнообразие их событий. Были, разумеется, и Маршак, и Барто, и Михалков. А пьесу «Кошкин дом» я наизусть не только знал уже в этом возрасте, и в лицах читал ее перед гостями на елках. Но… был и Пушкин, который открылся для меня вначале в его чудесных сказках, а затем – и в объемности «Руслана и Людмилы». Как-то с детства получалось так, что стихи я никогда специально не заучивал, а, прочитав, откладывал в памяти. (Замечу, что это свойство сохранилось и до сих пор – понравившиеся мне стихотворения я с юности и до сегодняшних дней запечатлеваю в памяти и свободно воспроизвожу – даже в том случае, когда мне надо прочитать с эстрады стихотворение, довольно давно не вспоминаемое – надо лишь «подтянуть колки» памяти и чувства – и оно воспроизводится.). Не забуду, какое впечатление произвела на меня сцена встречи и боя Руслана с великанской Головой! Наверное, яркость и емкость пушкинского языка уже в те годы помогли сформировать в сознании зримый образ того, что происходило на страницах – и эта сцена, как и многие другие, запомнилась целиком. В те годы было принято в новогодние дни устраивать домашние елки – о них будет особый разговор! А здесь к слову я упомяну, что тогда же, на елочном сборе ребят у наших близких знакомых на просьбу прочесть стихотворение я без сомнений откликнулся тем, что… прочел целиком «Бой Руслана с Головой». Произошло это на фоне декламаций другими детьми традиционных новогодних стишков – и присутствующий в числе гостей актер нашего драматического театра был изумлен и наговорил мне, пятилетнему, тогда кучу приятных слов. Книги… До сих пор живо ощущаю приятную прохладу зашторенной столовой в жаркий летний день, особое ощущение прикосновения кожаной обивки кресла. А в руках – книга с полки шкафа. И не какая-нибудь, а однотомник Э. Ростана. В те годы наиболее впечатлен я был образами петухов и кур из «Шантеклера», лепил из пластилина персонажей этой пьесы. Занимал воображение и романтик Сирано, уже тогда с остротой воспринимались и его беззаветная любовь, и храбрость, и трагический финал…

…А «монтажный план» повествования захотел перейти к образу моей тетушки, сестры отца – Юдифи Моисеевны Слоним – личности также весьма неординарной.

Начнем с того, что экстерном закончив среднюю школу в 15 лет, она была увлечена астрономией и без раздумий подала документы в Ташкентский Государственный университет. Сначала в приемной комиссии ей сказали чётко и кратко: «Детей не принимаем!». Но один из видных членов приемной комиссии из любопытства решил проэкзаменовать необычную абитуриентку. В результате она набрала высшие баллы по всем полагающимся дисциплинам, была принята, блестяще закончила университет – и в 20 лет пришла на работу в Ташкентскую астрономическую обсерваторию. И вот здесь в течение 65 лет (это не оговорка!) она успешно возглавляла отдел Физики Солнца вначале Ташкентской Обсерватории, затем – Института Астрономии, провела тысячи наблюдений и фотографирования солнечного диска, выявила множество закономерностей солнечной активности, написала сотни работ, на которые ссылались ученые многих стран мира. Значимость ее исследований физики Солнца, помимо своего прямого назначения – была весьма важна и полезна в режимах вылета в космос отечественных космонавтов. Ведь пребывание человека в космосе неразрывно связано с режимом солнечной активности, с интенсивностью солнечной радиации – и нужны поиски оптимальных моментов для работы космонавтов. Обе свои диссертации – и кандидатскую, и позднее – докторскую – она решением ученых советов центральных астрономических институтов защищала не написанием специального диссертационного труда, а по совокупности опубликованных работ (что в научном мире – весьма нечастое явление!). Результаты голосований по присуждению ей и той. и другой ученой степени в обоих случаев были единогласными. Обладающая мужским складом ума, принимающая твердые и верные решения, умеющая осмысливать и обобщать, проявляя принципиальность в вопросах жизни и научной деятельности – она воспитала несколько поколений учеников и последователей, многие из которых стали видными учеными. Обладая редкостной добротой души, умением понимать – и вместе с тем несколько аскетичная в быту, владеющая блистательным острым чувством юмора – и драматично не познавшая истинной гармонии в личной жизни – она до последнего дня своей большой биографии владела этими душевными свойствами. Парадоксально – но в нашей семье мужчины вообще не курили, а вот тётушка и мама отдавали полную дань этим пристрастиям. О маме в архипелаге этих размышлений будет особый остров – а о тетушке скажу лишь, что на моей памяти сигареты (впоследствии – с фильтром!) были неотделимы от ее уклада до поры, когда ей довелось серьезно надорвать сердце. Воля и разум опять взяли верх – и оказалось, что далее вовсе без сигарет она вполне смогла жить и работать еще добрых два десятка лет. Но до самого последнего периода, когда до работы она уже не могла физически добираться – к ней домой на консультации приносили научные труды, диссертации, исследования. И она терпеливо и глубоко вникала в них, подсказывая, советуя. А друзья и коллеги из разных стран снова и снова навещали ее дома, показывая удивительные результаты наблюдений солнечных затмений в разных странах мира.

Не могу забыть и о том, как она с самого раннего моего детства старательно приобщала меня к знанию карты звёздного неба, показывая летом над головой все основные созвездия и яркие звезды. И примерно лет в пять я уже достаточно прилично знал этот круг информации, уверенно отыскивая нужное созвездие или звезду – к радостной оценке окружающих. Позднее она часто водила меня на свою работу – в Астрономический институт, увлеченно показывала телескопы и другие приборы, демонстрировала в проекции на маленький экран телескопа диск солнца с пятнами. В вечернее время нередко она любила показывать в телескоп планеты и лунный диск. В ее распоряжении всегда была самая передовая техника – так она очень гордилась специально собранным на территории института Астрономии специальным горизонтальным телескопом, весьма прогрессивным для этого времени – с его помощью наблюдать Солнце в 60-е годы стало гораздо более результативно.

… Терраса нашего дома, выходящая в сад. Днем она была светлой, излучающей радость. Сам сад, организованный в той части, которая была ближе к террасе – в дальней своей части был более природным, неорганизованным, заросшим. В саду было несколько кустов сирени – и каждой весной цветущие букеты украшали стол, дарились гостям. Вокруг голубых елей цвели пионы – красные, белые и розовые, и было множество кустов роз. Даже днем в этой «лесной» части сада можно было представить себе некое пространство, отличающееся от облика центра города. В этом саду можно было с удовольствием читать. Вместе с приходящими ко мне друзьями мы с упоением играли в этом саду в игры, которые могут показаться непривычными для современного читателя. Мы сооружали себе из картона рыцарские доспехи – и играли в рыцарей с турнирами и «прекрасными дамами».

Мы воплощались в диких жителей неких островов, делали себе из раскрашенных тополевых бревнышек неких идолов – и плясали перед ними ритуальные танцы. Или придумывали нечто еще более интересное по сюжету и атрибутам.

А вечером, когда сад погружался во тьму – под абажуром на террасе создавался островок света. Таинственный сад настраивал на особый лад – то ли сказочности, то ли необычности атмосферы. Фантазия неизменно будила в сознании особые образы. Со всей отчетливостью помню некий вечер, когда взрослые ушли в кино или гости, а я, десятилетний, на освещенной террасе перед темнотой сада впервые читал не что иное, как «Собаку Баскервилей»! И вся острота пугающего образа конан-дойлевских болот, и вой жуткой собаки – в этой обстановке предстали особо выпуклыми, будоражащими сознание. Пожалуй, только сейчас осознаю, насколько тогда сознание вне воли было поглощено театральным выражением чувств. Да, и в театр непосредственно мы играли – завешивали террасу между двумя колоннами занавесом из простыней – и играли нехитрые пьески собственного сочинения! И эти пьески я с удовольствием писал! Писал реплики героев, краткие ремарки – почти как в прочитанных книгах! Сюжеты были или сказочного толка, или комические сценки из современной жизни – например, как приходит чинить телевизор мастер, который ничего в этом не понимает, да, к тому же, и после «принятия» пребывает не совсем в форме. О да - театр подспудно жил в душе, хоть и не всегда – осознанно.

Несколько дней назад я снова был на «своей улице». Снова приходил в Узгостелерадио на запись оперы. Снова окинул взглядом два дома. Их сейчас заново ремонтируют, окрашивают в жёлто-белую гамму. Дубы – всё те же, столь же раскидистые и шелестящие своими кронами. Я выбрал время – и поднялся на тротуар перед домами. И почудилось мне, что снова в шелесте листвы я, как и в юности, снова слышу звуки приходящих и уходящих шагов – и людей, и событий…

1. В СТАРОМ ДОМЕ…

В старом доме от ветра колышутся шторы.

Стол под люстрой с подвесками – прочный, большой.

Всё молчит. Но цветут в той тиши разговоры,

И семейных безоблачных радостей рой.

Здесь в резьбе утончённой на дверцах буфета –

Разноликих сплетений причудливый лад.

А со стен так же пристально смотрят портреты

Тех, кто с прежней надеждой в глаза нам глядят.

Всё на тех же местах, неизменных в пространстве, –

Книжный шкаф, пара кресел, тахта. Рядом с ней –

Столь знакомый и верный в своём постоянстве

Старый ящик с игрушками добрых тех дней…

Патефон и пластинки… Жило их звучанье

Голосами великих и разных певцов.

Как цветы на лугу – распускались в сознанье

Озарения высших созвучий и слов.

В старом доме, как прежде – прохлада и свежесть,

Добрых стен толщина защитит от жары,

От лихих холодов. Вновь несут эту нежность

Письма старого дома из давней поры.

В них всё то, что он ведал – надежды и слёзы,

То, в чём миг мимолётного счастья искал.

Знал сирень он в цвету, видел алые розы, –

А обвалы души на порог не пускал…

Наши письма в ответ – не дождутся отправки!

Мы храним их, на почту носить не спеша.

Пусть года в наши контуры вносят поправки,

Говоря: всё изменчиво – даже душа!

Но душа ни годам, ни путей километрам –

Не подвластна. Все связи незыблемы в ней.

…В старом доме вновь шторы трепещут от ветра,

Что в окно залетел из сегодняшних дней…

 

Да, в нашем прежнем доме на окнах действительно были шторы. Непривычные для современного взора, холщевые. На тройной системе шнуров они поднимались и опускались – и создавали вечером особый уют. А в летнюю жару защищали от палящих лучей – и в доме сохранялась относительная прохлада.

А сам дом жил по законам всех старых домов – во всех сказках, включая андерсеновские – в нем в тишине ночи «оживал» скрип половиц, таинственные трески полок в книжных шкафах. По понятиям современной квартиры – география дома была обширной и объемистой – чтобы пройти через весь дом на террасу, надо было проделать путь через 3 довольно больших комнаты и длинный коридор. В самой большой комнате дома – столовой! – стоял старинный шкаф-буфет. Он представлял сложную конструкцию как бы из трёх ярусов. Нижний комод был сплошным, в нем было множество выдвижных ящиков. Над всем этим возвышалась колоннада, образующая второй «этаж» шкафа – свободное пространство между круглыми колоннами причудливой формы. А венчало все это сооружение мощное верхнее отделение, средняя часть которого была выше двух боковых. На дверцах буфета была причудливая резьба, сплетающая в единый узор и вьющиеся ветви, и фигуры птиц, и что-то не совсем понятное, но притягивающее взор. С первых лет своей жизни я очень любил рассматривать и контуры этой резьбы, и причудливый узор на лакированных поверхностях шкафа. В странности контуров представились вдруг то очертания неведомого лица, то – некие причудливые фигуры, то – листья неких растений. И каждый раз таинственные узоры казались совершенно разными, не схожими с теми, что представлялись раньше.

В этой комнате висела и причудливая люстра – огромная, с массивным латунным диском основания и с особыми светильниками. Каждый светильник обрамляла своеобразная «бахрома» из стеклянных подвесков. И когда в комнату сквозь открытые окна влетал ветер – подвески чуть слышно позванивали.

Под люстрой стоял большой раздвижной стол – в раздвинутом виде он мог собрать вокруг себя свыше 20 человек. Именно такие компании собирались за этим столом во времена деда. И мне в раннюю пору детства довелось ощутить особую атмосферу этих общений – к счастью, меня никогда не отправляли спать слишком рано, давая приобщиться к особому миру взрослых. Лет с пяти меня приобщили и к сказочности встреч Нового года. С радостью отмечу, что мои родители и близкие, окружая меня истинной теплотой и любовью – не допускали умиленного лепетания и старались внушить мне, что обращаются со мной как с понимающим и вполне «взрослым». Вот потому и присутствие мое за столом, за котором шли оживленные и интересные беседы – не было случайным. А круг людей, сидевших под большой люстрой – был весьма интересным. Здесь бывали известнейшие врачи города, музыканты, певцы, астрономы – коллеги тётушки, архитекторы, писатели. Горячо обсуждались все произведения, прочитанные в разных толстых журналах, звучала музыка, пение. Старинный рояль «Шрёдер», стоящий в этой комнате знал игру различных исполнителей, в первую очередь – одного из выдающихся пианистов Виссариона Слонима. Приехавший в Ташкент в эвакуацию с Ленинградской консерваторией, Виссарион Исаакович остался на долгое время в Ташкенте, часто репетировал и играл в нашем доме. Звучали в этой комнате и голоса многих наших оперных певцов – и среди них выделялось горячее яркое сопрано нашей известной солистки Любови Александровой. Мало кому известно, что именно ее незабываемый голос звучит и сегодня во всеми любимом фильме «Воздушный извозчик», где её имя даже не упоминалось в титрах! Все события тех времен – и приезд в страну легендарного Ива Монтана, и события Первого конкурса имени П. Чайковского со впервые прозвучавшим звонким именем «Ван Клиберн», и первые успехи на сцене московского Большого Г. Вишневской и И.Архиповой, и многое-многое другое – также становились предметами разговоров и горячих обсуждений. А ученые коллеги-астрономы привозили из разных точек земного шара уникальные снимки Солнца, и. в частности – его «короны» в периоды полных солнечных затмений, запечатленных то в Австралии, то – в Африке. И. конечно же – каждый новый фильм, посмотреть который было просто необходимо каждому – тоже становился предметом эмоциональных дискуссий. Каждый новый роман, напечатанный в «Новом мире» или – в «Иностранной литературе» - также обсуждался бурно и активно.

Законный вопрос – понимал ли я, сидя за столом рядом с этими яркими людьми, смысл и суть сказанного? Разумеется – хотя бы отчасти понимал то, что мог понять с позиций своих тогдашних лет и объема виденного, слышанного, и прочитанного. А после каждого такого разговора много думал, расспрашивал, пытался понять еще глубже…

Из рассказов моих родителей, тётушки и бабушки я слышал многое об основах этих традиций – как и личности деда, его психологических особенностях, складе мышления. Обстоятельства сложились так, что дед ушел из жизни в конце мая 1945 года, пережив великую Победу сроком чуть превышающим две недели. А я родился в январе 1949 года. Но с первых лет своей жизни я усвоил то, что со всех сторон твердило моему сознанию о том, каким был мой дедушка. Об этом неустанно говорили родные. Об этом шептали мне листки записей его блокнотов на столе в кабинете, который несколько лет после его ухода бережно сохранялся в неприкосновенности. Там стоял объемистый письменный стол, обитый сверху по эстетике тех времен чёрной кожей. Там размещался огромный кожаный диван, обрамленный двумя пеналами-шкафчиками. На вершинах этих пеналов стояли бронзовые канделябры в виде рыцарей, держащих в руках массивные подсвечники. Именно эти рыцари были тогда объектами моего пристального внимания. Закованные в доспехи, они носили в перевязи узкие и длинные мечи. А на письменном столе оставалось все то, что помогало деду в его активной жизни врача-клинициста – записи наблюдений больших, страницы его авторских научных статей, простые и бесхитростные по тем временам медицинские приборы, стетоскопы и какие-то иные, неведомые хирургические инструменты. Была среди них и одна из медицинских новинок, которыми он всегда весьма интересовался – выписанный из Германии аппарат для измерения кровяного давления, наверное, тогда – один из немногих в нашем крае…

Во всех словесных «легендах» о деде, во множестве рассказов моих родителей о нём надо всем иным всегда превалировала информация о его необычайной открытости, стремлению к общению. Родные любили рассказывать о том, что нередко после тяжкого и непростого дня, приходя домой, он допоздна работал в кабинете над очередной статьей, корректировал диссертации и статьи учеников, готовился к докладам на конференциях. Но при этом… дверь из его кабинета именно в ту большую столовую под люстрой была всегда открыта! Какой-то областью сознания он стремился уловить не только атмосферу покоя и гармонии за столом, не только вникнуть в суть того, что обдумывал в этот момент – но и стать косвенным участником тех общений, не отрываясь от основной непростой работы. Парадокс, как может показаться? Нет – в свете всех иных свойств его натуры, скорее, - закономерность. В свете сегодняшних понятий таким же парадоксом может предстать и неуклонное предписание деда всем близким непременно отвечать на любой ночной звонок, который в любой момент мог поднять его с постели и устремить на экстренную помощь больному. В любой ситуации, после любой непомерной дневной нагрузки он собирался и отправлялся помогать любому, кто обращался к нему за помощью.

Давайте вспомним, что в те давние времена службы скорой помощи еще не существовало, а транспортная жизнь тогдашнего «одноэтажного» Ташкента замирала практически с заходом солнца! А потому нередко поход к больному совершался пешком, порой в относительно дальний тогда конец города. (Впрочем, границы тогдашнего Ташкента были значительно компактнее – в сторону прежнего ТашМИ город завершался непосредственно за железной дорогой, да и другие направления были в этих же пределах – но и тогда экстренная ночная «прогулка» по городу пешком была и достаточно проблемна, и небезопасна). Опытнейший врач, в совершенстве вникающий в работу организма в целом, он практически всегда ставил диагноз во время первого наблюдения больного и назначал лечение. Не забудем и о том, что никаких приборов, близких к современным уровням обследований тогда не было в помине – только входил в практику тонометр для измерения давления, а в самый последний период жизни деда появились первые приборы для снятия электрокардиограмм сердца. Я до сих пор встречаю людей, которым в разное время помог дед, исцелив их от приступов разных недугов. Все они в один голос говорят о том, что с первого мгновения простого общения с дедом им становилось легче от своеобразного сочетания доброты и уверенности. Они сразу осознавали, что этот врач им непременно поможет – и болезнь отступит.

Установив диагноз, он назначал лечение – и больные выздоравливали. Долго сомневался – произнести следующую фразу или нет, но решил, что сказать и об этом стоит. По рассказам многих больных, материальное положение которых в те времена было, мягко говоря, нестабильным – они находили под своими подушками после ухода доктора Слонима… деньги на приобретение лекарств и питание. Снова парадокс? Нет – всё та же закономерность! Из рассказа отца я узнал и о том, что в тревожные годы войны точно так же дед вместе с ним шел через город, чтобы помочь тяжело больному выдающемуся певцу Ивану Васильевичу Ершову, эвакуированному на нашу землю вместе с Ленинградской консерваторией. Точно так же он готов был в любой момент помочь каждому, кто обращался к нему в любое время суток.

Но неверно было бы составить портрет моего деда в виде некого «добренького бодрячка». Нет, оставаясь ДОБРЫМ, он мог быть и решительно нетерпимым, и непримиримо жёстким ко всякому проявлению непорядочности, нечистой совести. Мой отец неоднократно упоминал, с какой горячностью дед распекал недобросовестного, хотя и довольно известного в те времена прораба, допустившего принципиальные ошибки в период стройки одного из зданий Института Усовершенствования врачей. В результате этот случайный в деле человек был уволен, и его место занял другой – компетентный и оперативный. И напротив – когда профессиональный врач подвергался несправедливым оговорам – дед не раз восстанавливал справедливые решения и отстаивал возможность деятельности толковых специалистов. Занимаясь в суровые годы войны организацией работ всей сложнейшей системы госпиталей Узбекистана, осуществлявший лечение раненых, профессор М.И.Слоним неоднократно проявлял и волю, и настойчивость в решении многих важных проблем на самых высоких уровнях. Во многом влияние этих грозных лет сыграли роковую роль в катастрофическом подрывании его здоровья…

В биографии деда много раз можно поставить слово «первый». Первый декан медфака вновь созданного ТашМИ, первый директор вновь созданного Института Усовершенствования врачей. В его жизненных встречах и пересечениях путей важное место занимает встреча и большая дружба со знаменитым врачом-хирургом – Валентином Феликсовичем Воино-Ясенецким (он же – выдающийся архиепископ Лука, редкостно сочетавший в своей судьбе талантливейшую деятельность врача-хирурга и великого деятеля церкви!). В первый период суровых лет гонений на служителей церкви М.И.Слоним дважды активно вмешивался в обстоятельства, помогая своему коллеге и другу выпутаться из очередных преследований органами НКВД – и его авторитет смягчал настырность устремлений многих тогдашних вождей. Но настали более тягостные времена – и великий врач и священник архиепископ Лука вынужденно покинул пределы Туркестана. И его великая судьба познала множество перемен и парадоксов – от тягостных репрессий до Сталинской премии за великий труд «Основы гнойной хирургии» - книги, которая стала настольной не только для хирургов Великой Отечественной войны – но и многих последующих поколений врачей.

Международный авторитет М.И.Слонима был настолько велик, что имя его было известно и почитаемо далеко за пределами Узбекистана. Один из парадоксов этой известности проявился и в том, что о награждении деда орденом Ленина (высшей союзной правительственной награды в те времена!) наша семья впервые узнала… из телефонных и телеграфных поздравлений от коллег и друзей – а здесь в Ташкенте эта новость еще не прозвучала. Ведь центральные газеты тогда привозились из Москвы в Ташкент самолетами с запаздыванием на 1-2 дня, и правительственного Указа о награждении деда у нас в нужный срок прочитать было невозможно.

А в грозные годы войны на плечи деда указом даже не местного, а центрального правительства было возложено руководство всеми узбекистанскими госпиталями, в которых проходили лечение эвакуированные солдаты и офицеры. Служебная, психологическая и физическая нагрузка были небывало огромными, ответственность была велика. К тому же по установившимся правилам тех лет несение ответственной государственной службы стало практически круглосуточным, экстренные заседания каждодневно проводились и в течение дня, и глубокой ночью. Эта немыслимая нагрузка, как и многие прочие связанные с ней события – серьезно подорвали здоровье М.И.Слонима. И в конце 1944 года он тяжело заболел, перенеся обширный инфаркт. Методика лечения этого недуга в те годы была далека от современных средств – но сам дед неоднократно выводил из критических состояний по этому грозному диагнозу многих больных. Разумеется, как опытный клиницист, он великолепно знал суровые и коварные свойства этого тягостного недуга. И, быть может, по этой причине, авторитетные коллеги, лечащие его, не рискнули показать ему его собственные истинные кардиограммы, свидетельствующие о серьезных проблемах – наверное, с благой целью не перегружать его в болезни негативной информацией. И до сих пор в глубинах моего сознания гнездится саднящая мысль о том, что, быть может, ему стоило показать всю объективную картину, несмотря на ее серьезность. А его собственный опыт, может быть, помог бы вытащить самого себя из трясины недуга (как неоднократно он вытягивал иных своих больных!). Но в реальной жизни, к великому прискорбию, не реально осуществление «если бы»… Да, болезнь как бы отступала, дед находился уже дома. Мир был наполнен эйфорией счастья Победы над фашизмом, в душах людей сиял свет и надежды. С огромной радостью встретил весть о Победе и мой дед, и в душе его, вероятно, зажегся свет новых надежд. Но 26 мая, изучая в кресле диссертацию одной из своих лучших учениц, впоследствии – профессора и академика Зульфии Ибрагимовны Умидовой, он неожиданно и скоропостижно ушел из жизни. Скорбь ташкентцев была велика. Проводить деда в последний путь собрался почти весь тогдашний Ташкент. Решением правительства профессор М.И.Слоним нашел свое последнее упокоение в парке родного ТашМИ, недалеко от корпуса, в котором долгие годы вел свое служение. И по сей день обелиск над его захоронением стоит в парке недалеко от исторического здания терапевтической клиники, которая долгие годы носила его имя…

(Начало воспоминаний доступно по ссылке: Шелест листвы воспоминаний (коллаж размышлений о былом)

 

Андрей СЛОНИМ

продолжение следует





Другие материалы рубрики

14.06.2018 / 22:51:20

Роберто Веккьони: "Самарканд – это красота и тайна"

Действительно, песня "Самарканд" (Samarcanda) Роберто Веккьони, пожалуй, самый известный арт-объект "Самаркандианы" в Италии. Эта композиция не только дала название его одноимённому музыкальному альбому "Samarcanda" (1977), но и в последующие годы не раз включалась и в другие альбомы артиста. Песня выходила на виниловых пластинках, аудио-кассетах и компакт-дисках, транслировалась по радио и телевидению… Далее...

13.05.2018 / 13:12:21

Cекрет 110-летней Элис. Пианистка из Праги потеряла всю семью и сама прошла через лагерь. Что помогло ей прожить долгую жизнь и как оценивают это ученые

Пианистка Элис Херц-Зоммер дожила до 110 лет и была известна как самая старая женщина, пережившая Катастрофу. Она родилась в Праге, потеряла всю семью, но выжила в лагере Терезиенштадт благодаря своему таланту. Далее...

24.04.2018 / 08:56:05

Совсем недалеко от Ташкента, в Кибрайском районе, расположилась одна из лучших лечебниц Узбекистана - санаторий "Бустон". В этом году ему исполняется 90 лет

Летом он утопает в зелени, зимой предлагает проводить интересный досуг в зимнем клубе. Здесь успешно лечат сердечно-сосудистые, неврологические, гинекологические и урологические заболевания и нарушения опорно-двигательного аппарата. Далее...

10.04.2018 / 18:09:51

Шелест листвы воспоминаний (коллаж размышлений о былом)

Своя улица, несомненно, есть у каждого из нас. Что же это за улица? Та, на которой ты родился и вырос? Отчасти, да, но – вовсе не только. Ты прожил на ней свое детство и юность, по обстоятельствам ты теперь живешь совсем в другом месте – а вполне реальная улица живет особой жизнью, которая вершится в иных пространствах и временах. Далее...

21.03.2018 / 13:23:41

Растет популярность диет, включающих в себя полное голодание

Согласно новым исследованиям, включение голодания в диету имеет существенные плюсы Далее...




  Самые комментируемые  
 
"Бездуховная Aмерика". Возьмите сколько вам нужно, прикрепите сколько не жалко
Какого цвета ваше настроение сейчас, пройдите тест

 


03.07.2018 / 15:04:51
Вечная "Сильва" Имре Кальмана закрыла 45-й театральный сезон в Государственном театре музыкальной комедии (оперетты) Узбекистана
 
27.06.2018 / 15:42:29
Молодёжный театр Узбекистана завершил 90-й сезон спектаклем "Это я — Эдит Пиаф!"
 


08.07.2018 / 16:55:25
В столице Казахстана прошел XIV Международный кинофестиваль "Евразия"
 
04.07.2018 / 17:28:37
Фестиваль "ТЭФИ-Содружество" состоится в Ташкенте в октябре
 


16.07.2018 / 13:43:43
Вокалисты из Узбекистана попробуют свои силы на конкурсе Елены Образцовой
 
11.07.2018 / 17:49:00
В разгар жаркого лета в Ташкенте пройдет Второй фестиваль электронной музыки DanceMusicFest 2018
 


05.06.2018 / 10:43:20
В Самаркандском государственном университете прошел Международный научный семинар на тему "3D технологии в музеях"
 
26.04.2018 / 21:57:33
В мире науки. Конференция на истфаке Национального университета
 

 
 





Главная Панорама Вернисаж Театр Кинопром Музыка Турбизнес Личная жизнь Литература Мир знаний

© 2011 — 2018 Kultura.uz.
Cвидетельство УзАПИ №0632 от 22 июня 2010 г.
Поддержка сайта: Ташкентский Дом фотографии Академии художеств Узбекистана и компания «Кинопром»
Почта: info@kultura.uz
   

О нас   Обратная связь   Каталог ресурсов

Реклама на сайте