ЛИТЕРАТУРА — ЭТО ОБРАЗ ЖИЗНИ. О Фергане, Ташкенте, поэтических сообществах, "Рифат-наме" и памяти литературы

Фергана — город, который остаётся внутри

За последние двадцать–тридцать лет изменился не только Ташкент. Изменился и город моего детства — Фергана, мой родной город. Вообще города не стоят на месте: они меняются, перестраиваются, приобретают новые очертания. Старого Ташкента уже не существует. И прежней Ферганы тоже нет.

У меня есть стихотворение «Фергана», посвящённое моему близкому другу Шамшаду Абдуллаеву. В нём я попытался сохранить ощущение того города, в котором начиналась моя жизнь: зелёного, солнечного, будто забытого Богом и в то же время любимого Им. Городка с базаром, дынями и шашлыком, арыками, журчащими вдоль дорог, и мамиными розами за окном. Тогда для меня вся вселенная помещалась в этом маленьком городе.

В наших садах цвели вишни, оттуда мы разлетались в другие места — с тревогой, с холодком неизвестности. Но Фергана оставалась местом любви и силы, местом, где сердца и души пытались совершить невозможное. Детство — это праздник, который однажды начинается и словно не должен знать конца. Прошедшее время не вернуть, но можно сохранить его в слове.

Мне кажется, город нельзя свести к зданиям и улицам. Есть ещё внутренний контекст места — то, из чего человек сложился, где он впервые увидел мир, научился любить, читать, помнить. Город может измениться до неузнаваемости, но в человеке остаётся его собственная, внутренняя форма этого места.

О Ташкентской и Ферганской поэтических школах

Когда говорят о Ташкентской поэтической школе, прежде всего называют трёх авторов: Вадима Муратханова, Санджара Янышева и Евгения Абдуллаева. Но если смотреть на это явление с литературоведческой точки зрения, я бы не торопился понимать слово «школа» слишком буквально.

Моё личное, субъективное мнение состоит в том, что название «Ташкентская школа» помогло молодым поэтам обозначить себя в литературном пространстве. К тому времени уже существовал термин «Ферганская поэтическая школа», связанный прежде всего с Шамшадом Абдуллаевым и его кругом. Чтобы заявить о себе в Москве и в пространстве русской литературы, ташкентским авторам тоже требовалось имя, которое объединяло бы их и позволяло отличить от других.

При этом художественные ориентиры двух сообществ были разными. Ташкентскую поэзию обычно связывают с традиционным русским стихом и более классической формой. Ферганская школа стала необычным явлением в русскоязычной литературе: авторы писали по-русски, но смотрели не только на русскую традицию. Их интересовали европейская и американская поэзия, искусство Италии и Франции, итальянский неореализм, живопись, кино. Среди них было немало художников. Это было сообщество молодых людей, которые общались, делились идеями и открывали друг другу новые способы видеть мир.

Ферганскую поэзию часто характеризуют как верлибр — свободный стих. В ней нет обязательной классической ритмической организации; иногда граница между стихотворением и прозой становится очень тонкой. Но ведь вопрос о том, чем отличаются проза и поэзия, не решается одним только расположением текста на странице. Нельзя взять любой прозаический отрывок, записать его столбиком и тем самым превратить в стихотворение. Форма связана с внутренним движением речи, с особой оптикой автора.

Термин «Ферганская поэтическая школа», насколько я помню, вошёл в литературный обиход благодаря филологу Левиной, которая писала о молодой поэзии Узбекистана. Она была очень образованным профессиональным литературоведом. С её лёгкой руки название стало употребляться шире.

Я сам никогда не причислял себя к Ферганской поэтической школе, хотя я из Ферганы и многие представители этого круга были моими близкими друзьями. В то же время мы помогали продвигать сам термин: он легитимизировал новое явление. Всё новое часто встречают недоверием или пренебрежением. Поэзию Шамшада Абдуллаева в своё время могли оценивать свысока — просто потому, что она не соответствовала привычным представлениям о том, как должны выглядеть русские стихи. Но у Шамшада была собственная оптика, и он был самостоятельным художественным явлением.

Если говорить о Ферганской школе коротко, для меня это в том числе история о том, как Шамшад Абдуллаев делился с друзьями богатством своего художественного видения. Он открывал им возможность писать и мыслить иначе. Такие сообщества важны не только общностью формы, но и тем, что один талант способен запустить творческое движение вокруг себя.

Чиланзарский круг и «Катартальский мектеб»

В Ташкенте был и другой круг творческих людей, который условно можно назвать Чиланзарским. После землетрясения 1966 года город активно отстраивался. Сюда приезжали строители и специалисты со всего Советского Союза. Чиланзар стал особым городским пространством — рабочим, молодым, открытым, в значительной степени русскоязычным.

Творческие люди обычно собираются вокруг какого-то места, журнала или издательства. Мы встречались в издательстве «Ёш гвардия» («Молодая гвардия»), где я работал главным редактором литературного альманаха «Молодость». Вокруг альманаха собирались поэты, прозаики, художники, музыканты — люди, которым было интересно разговаривать друг с другом, спорить, читать свои тексты, обмениваться идеями.

К тому времени я уже успел приехать из Ферганы, вернуться из Москвы, где учился в Литературном институте, и включиться в литературную жизнь Ташкента. Нам было интересно всё, что не укладывалось в жёсткий канон традиционной литературы: модернистские и авангардистские течения, художественные эксперименты, новые формы. Мы были молодыми и хотели что-то создать.

Мы собирались на улице Катартал, в доме № 60. Андрей Кудряшов — известный ташкентский фотограф, фотожурналист и человек, связанный также с литературой, — назвал наше сообщество «Чиланзарской поэтической школой», добавив к этому самоироничное название «Катартальский мектеб». Это было одновременно смешно и точно: возникла попытка назвать круг людей, которые жили рядом, общались и занимались творчеством.

Но слово «школа» здесь следует понимать условно. В строгом смысле это литературоведческий термин, и устанавливать, действительно ли существовала школа, должны филологи и исследователи. Мы сами скорее обозначили сообщество, чтобы оно не осталось безымянным.

Зачем объединять авторов

Мы не собирались специально ради того, чтобы создать литературную организацию или объявить себя движением. Жизнь шла своим чередом, как река, как ташкентский сай. Мы просто жили, общались, писали, читали, спорили. Лишь спустя десятилетия начинаешь осмыслять, что это было и какое значение имело.

Многие из тех людей разъехались, многие ушли из жизни. А когда умирает автор, слишком часто вместе с ним исчезают рукописи, переписка, фотографии, черновики, следы его работы. Литература — глубоко личное дело, и писатель иногда вспыхивает как звезда и сгорает, оставляя после себя лишь то, что успели сохранить другие.

Поэтому мне кажется важным собирать людей вокруг общей памяти, чтобы они не пропадали поодиночке. Необходимо сохранять произведения и свидетельства литературной жизни, фиксировать имена, связи, историю сообществ. Пусть уже будущие литературоведы разбираются, можно ли в академическом смысле назвать Ферганскую, Ташкентскую или Чиланзарскую школу школой. Первое, что нужно сделать, — сохранить авторов и их тексты.

В этом смысле я сегодня занимаюсь не только литературой как текущим процессом. Мне близка идея музея словесной памяти — музея уходящей натуры, уходящей культуры, всего того, что было и что без сохранения может исчезнуть. Здесь я вижу свою задачу как издатель и организатор.

Классика, модернизм и мой литературный выбор

Если определять моё место в литературе, то, вероятно, меня можно назвать постмодернистом. Когда мы входили в литературу, нас называли модернистами, представителями современного письма. Но я довольно рано почувствовал, что сформировался под влиянием русской классики, прежде всего золотого века.

Классика для меня — недосягаемый образец, но это не означает, что нужно писать как Пушкин или пытаться подражать Пушкину. Классическая традиция не сводится к копированию приёмов. Можно работать в классическом ключе и при этом быть совершенно непохожим на других — новым, неожиданным, узнаваемым только по собственной интонации.

Вспомним Арсения Тарковского, Заболоцкого, Марину Цветаеву, Анну Ахматову, Осипа Мандельштама. Это классика, хотя каждый из этих авторов совершенно особенный. Иосиф Бродский для меня — один из главных поэтов современности. Он был мне близок и стихами, и отношением к жизни, к литературе, к России.

Меня особенно привлекает в Бродском соединение традиционного стихового мастерства с архаикой. Он обращался к очень древним формам, к Гомеру, и это не делало его подражателем. Напротив, соединение классической формы с архаическим началом породило совершенно оригинальное явление.

В этом для меня и заключается живое понимание традиции: она не запрещает новизну, а даёт автору глубину и опору. Настоящий писатель может входить в традицию и одновременно оставаться самим собой.

Для меня важна и человеческая цельность Бродского. Он не хотел сводить свои отношения с советской властью к политическому ярлыку, говоря о расхождении эстетических взглядов. В нём литературное и человеческое начала составляли единое целое. Такого единства я и жду от настоящего писателя.

«Рифат-наме»: жизнь как дастан

Моя последняя книга, «Рифат-наме», по жанру — поэма, дастан. Уже в названии и жанре есть обращение к древним корням тюркской поэзии. Но из этих корней вырастает дерево, в котором соединяются традиции русской классической поэзии, современной мировой литературы и реалии нашей сегодняшней жизни.

Я не хотел просто повторять чужую архаику, даже если речь идёт о таком великом поэте, как Бродский. У меня есть собственная родовая архаика: в моих генах живёт тюркская поэзия. Для восточных народов, для тюрков в том числе, поэзия издавна была одним из главных и любимых жанров.

Посмотрите на названия улиц и станций в Узбекистане: Мукими, Хамза, Мирзо Улугбек. В этих именах — поэты, мыслители, люди культуры. На базаре можно встретить человека, который продаёт курагу или другие продукты, но если он сам пишет стихи, его могут назвать поэтом — «шоир». И в этом слове звучит уважение. Поэзия здесь не является чем-то совершенно оторванным от жизни.

Один из моих любимых авторов — Захириддин Мухаммад Бабур, мой земляк из Андижана. Он оставил «Бабур-наме» — книгу, в которой жизнь автора становится одновременно историей, свидетельством и литературой. Мне близка сама возможность продолжить эту традицию, написать собственное жизнеописание в форме поэмы.

При этом «Рифат-наме» не следует понимать только как рассказ о моей частной судьбе. Это попытка связать личную жизнь с памятью предков, с землёй, на которой мы живём, с культурой, которую наследуем. Мне близок образ Омара Хайяма, который словно боится неосторожно ступить на землю: ведь она состоит из той же глины, из которой вышли люди, и в неё же люди возвращаются. Земля хранит следы предыдущих поколений. Мы живём благодаря им и продолжаем их дело.

Передача опыта напоминает эстафету. Каждый бежит собственный отрезок и должен вовремя передать палочку следующему. Но свой участок нужно пройти на все сто процентов. Это относится и к литературе: мы не начинаем с нуля, но и не можем просто повторить то, что сделали отцы и деды. Мы должны продолжить, добавить собственный опыт.

В поэме есть и современная деталь: я обыгрываю понятие CV — curriculum vitae, жизнеописание, которое мы составляем, когда устраиваемся на работу. Но «Рифат-наме» — это тоже CV, только в поэтической форме. Что такое «Рифат-наме»? Жизнь Рифата. Моя жизнь, пропущенная через память, язык и литературу.

Эпиграфом мне послужили строки туркменского поэта Махтумкули, который тоже писал о собственной жизни. Я взял их как зачин и начал рассказывать о себе с самых ранних лет: как открыл белый свет, узнал своё имя, буквы, научился считать, прочёл первую книгу. А дальше — вся жизнь до сегодняшнего дня.

Но это произведение не закончено. Жизнь продолжается, поэтому нельзя поставить в ней точку. Возможно, появятся дополненные издания, возможно, несколько частей — «Рифат-наме I», «Рифат-наме II», «Рифат-наме III». Пока это открытый вопрос.

Если посмотреть на идею предельно широко, то любая записка, любое письмо, любое произведение, которое человек создал за жизнь, тоже входит в его жизнеописание. Собранные вместе, они образуют своеобразное полное собрание сочинений и одновременно рассказ о человеческой судьбе. В этом смысле «Рифат-наме» — и древняя форма, и вполне современный способ думать о себе.

Евразия как пространство памяти

В 2025 году я получил Международную премию «Евразия», а позднее стал экспертом этой организации. Для меня слово «Евразия» — это не только географическое название. Это история и земля, на которой жили наши предки и живём мы сами.

Я родился в казахской степи, неподалёку от Жамбыла, но с первого класса жил в Фергане, там вырос и окончил школу. Значит, Фергана — моя родина детства и взросления. Мои предки связаны с Алтаем, с историческим пространством тюркских народов. В моей семейной и культурной памяти есть и другие географические точки. Как назвать всё это одним словом? Евразия.

Мне близка мысль Льва Николаевича Гумилёва о евразийском пространстве. Я люблю Александра Блока и его строки «Да, скифы — мы…». Для меня евразийское начало означает не противопоставление людей друг другу, а осознание общего пространства, в котором соединяются разные истории, языки и культуры.

После получения премии издательская работа для меня обрела ещё одно направление. Я начал мыслить свои книги как часть более крупного проекта — библиотеки «Евразия». Каждое новое издание может входить в эту библиотеку, становиться частью общего культурного собрания. Премия дала мне толчок, а работа экспертом стала дополнительной ответственностью. Я воспринимаю себя как проводника этого евразийского начала, не дожидаясь какого-то особого звания.

Мы все живём на одной земле, на одном континенте. Что нам делить? Жизнь и земля даны нам не для вражды. Если говорить о моём понимании роли поэта, то это очень простая формула: мир, дружба, счастье. Разве это плохо? Именно такое человеческое начало мне хотелось бы поддерживать.

Дорога в литературу: вечер Булата Окуджавы

В 2026 году поэма «Рифат-наме» получила первое место в номинации «Русский мир» литературной премии «Гипертекст» имени А. Б. Чаковского. Для меня в этой истории есть удивительное совпадение, почти сюжетная закольцовка.

Впервые я оказался на сцене Центрального дома литераторов в Москве в декабре 1980 года, когда учился на первом курсе Литературного института. Стипендия была маленькой — сорок рублей, и я устроился грузчиком в ресторан Дома литераторов. Однажды мне достался пригласительный билет на творческий вечер Булата Окуджавы, но он был на два лица. Я подарил его однокурсницам, решив, что меня-то, человека, который здесь работает, всё равно пропустят.

Однако меня не пустили: зал был переполнен, вся Москва, казалось, пришла на этот вечер. Среди присутствующих были известные писатели и поэты, вечер вёл Эльдар Рязанов. Андрей Вознесенский даже не сразу смог пройти к сцене, потому что проходы были заняты зрителями.

Я решил пробраться через чёрный ход. В техническом лифте встретил женщину с пригласительным билетом и разговорился с ней. Выяснилось, что билет на два лица, а она пришла одна. Я попросил взять меня с собой — и она согласилась. Так мы вышли на сцену и сели рядом с друзьями Окуджавы.

Я устроился с краю, стараясь не привлекать внимания. Только потом, посмотрев в зал, заметил своих руководителей семинаров — Льва Ивановича Ошанина и Евгения Абрамовича Долматовского. Их студент Рифат Гумеров сидел на сцене среди людей, которых они знали как знаменитых литераторов.

Когда мы разговорились с женщиной, которая помогла мне попасть на сцену, я понял, что передо мной Юнна Петровна Мориц. Я знал и любил её стихи и стал читать наизусть строки: «Я с гениями водку не пила, я близко их к себе  не подпускала…». Так, с «чёрного хода», я вошёл в большую русскую литературу — по крайней мере, именно так я сегодня рассказываю эту историю. Юнна Петровна до сих пор остаётся одним из моих любимых поэтов и дорогим для меня человеком.

Прошло сорок шесть лет. И в 2026 году я вновь оказался на сцене Центрального дома литераторов — уже в связи с наградой за «Рифат-наме». Для меня это не просто совпадение дат. Это история о том, как жизнь неожиданно замыкает круг и соединяет начинающего студента с автором, которым он стал спустя десятилетия.

О личном и литературном

Когда меня спрашивают о девушке Гульнаре, о которой я писал, я разделяю два вопроса: литературный и личный. О литературе я готов говорить, а личную жизнь обсуждать не хочу. Для этого я могу только посоветовать читать мои произведения.

У каждого поэта есть своя Беатриче, у каждого прозаика — своя Джамиля. Я родился в 1958 году — в тот же год, когда Чингиз Айтматов написал повесть «Джамиля». Подростком я читал её с огромным счастьем, и это чувство осталось со мной. Как поэту и прозаику, мне тоже было необходимо пережить свою Джамилю, свою Беатриче. В моей жизни её звали Гульнара.

В молодости любовь ощущается как чистый восторг, как счастье и блаженство. Это состояние может казаться наивным, даже глупым, если смотреть на него спустя годы, но его невозможно вернуть. Я однажды сравнил его с поведением щенка, которого из квартиры впервые выносят на улицу: он прыгает, бегает, бросается во все стороны, исследует мир с такой радостью, что за ним трудно уследить. Человек тоже проходит через подобное состояние открытия жизни.

Для меня имя Гульнары связано именно с этим периодом — временем восторга, счастья и ощущения, что всё несбыточное вдруг становится возможным. Об этом чувстве я и писал. На этом я предпочитаю остановиться.

Литература как способ жить

Если спросить, над чем я сейчас работаю, я отвечу: движение продолжается. Иногда я в шутку сравниваю себя с локомотивом, бронепоездом, бульдозером по имени Рифат Гумеров. Этот процесс не нужно специально придумывать или организовывать. Он идёт естественно, потому что литература для меня — образ жизни.

Литературу нельзя назвать только хобби или работой. Это сама жизнь. Мне трудно представить существование без строчек любимых поэтов, без книг, которые однажды открывали мне целые миры. Каждый автор — отдельный мир, отдельная вселенная.

Технический прогресс развивается, но главным остаётся человек. Я не думаю, что искусственный интеллект или любая другая созданная человеком технология может сравниться с самим человеком. Мы — Божьи создания, и это начало, которое выше нашего полного понимания.

Человек искусства получает возможность проживать не одну жизнь. Актёр проживает новую жизнь в каждой роли. Писатель и поэт проживают множество жизней через собственные произведения и через чтение других авторов. Когда читаешь, ты пропускаешь чужой опыт через себя. Поэтому библиотека — не просто собрание книг. Это пространство встреч.

У меня книги хранятся в трёх городах — Москве, Ташкенте и Фергане. Так сложилась моя жизнь. Мне важно, чтобы рядом были книги авторов, к которым я хочу возвращаться, перечитывать их снова и снова. Это волшебная возможность беседовать с человеком, который жил сто, двести, пятьсот лет назад и которого я никогда не мог увидеть.

Текст сохраняет автора. Его слова пропущены через душу и сердце, и когда мы читаем, возникает общение. Человек из прошлого перестаёт быть просто фамилией в библиотечном каталоге. Он становится живым собеседником.

Зачем нужна книга

Однажды, когда мы с моим издателем спустились в типографию, я увидел, как женщины сшивают и брошюруют мою книгу. Я спросил своего знакомого: «Как ты думаешь, нужна моя книга этим людям, которые её делают?» Он не ответил. Если сказать правду, можно меня обидеть; если сказать неправду, я всё равно пойму.

Я ответил на собственный вопрос: конечно, эти женщины делают книгу не потому, что она им нужна, а потому, что за работу им платят. Они идут домой и кормят свои семьи. Издатель зарабатывает на своём деле, работницы — на своём. Это обычная жизнь.

И тогда возникает другой вопрос: если книга нужна прежде всего мне, зачем она вообще? Я вспоминаю фильмы о животных, которые мы смотрели с детьми. Лев охотится, львица кормит детёнышей — они делают всё необходимое, чтобы продолжалась жизнь. Женщины в типографии тоже трудятся, чтобы прокормить своих детей. В этом отношении многое в человеческой жизни похоже на жизнь животных.

Но должна же существовать разница между животным и человеческим миром. Для меня эта разница — в том, что мы создаём и сохраняем смыслы, слова, книги, память. Моя книга нужна мне, и, возможно, она нужна кому-то ещё. Кому-то она понравится, кому-то нет — это не главное. Главное, что человеческая жизнь не исчерпывается добыванием пищи и продолжением рода. У нас есть слово, культура, способность помнить и передавать другому то, что мы поняли и почувствовали.

Если молодым людям сегодня важно услышать эту историю, если им интересны наши поиски и наша литературная жизнь, это даёт мне надежду. Значит, наши жизни прожиты не зря, значит, мы занимались чем-то нужным. Возможно, именно ради этого и стоит продолжать писать, издавать книги, сохранять архивы и открывать читателям новые имена.

 

Рифат Гумеров