Шаги Командора (премьера оперы В.А.Моцарта "Дон Жуан" в ГАБТе)

В Государственном академическом Большом театре оперы и балета им. А.Навои состоялась премьера оперы Вольфганга Амадея Моцарта “Дон Жуан” (17-18 января) в постановке Константина Камынина. Это гениальное произведение, по словам писателя и композитора Серебряного века Михаила Кузмина, представляет собой “вечный образец сценической музыки”, то есть сама музыка служит “вскрытию связи событий, выражению лирической напряжённости, толкающей к таким или иным поступкам”.

В анонсе указывается, что режиссёр “раскрывает всех персонажей в опере совершенно с другой стороны, поднимая вопрос пороков каждого героя, которые намного страшнее и ужаснее, чем сущность самого Дон Жуана”. Действительно, образ “наказанного развратника” (а поначалу опера так и называлась - “Дон Жуан, или Наказанный развратник”) настолько многогранен и неоднозначен, что интерпретировать его можно по-разному. Этому образу посвящён целый ряд музыкальных сочинений: это и балет Кристофа Виллибальда Глюка, и оперы Винценцо Ригини, Джакомо Тритто, Джоаккино Альбертини, Александра Сергеевича Даргомыжского и других композиторов.

Дон Жуан Моцарта - личность амбивалентная, порой инфернальная, вызывающая у окружающих целую гамму противоречивых эмоций - от слепой любви до бешеной ярости. Эрнест Теодор Амадей Гофман настаивал, что похождения легендарного соблазнителя были продиктованы мучительным поиском Идеала (вспоминаются “Стихи о Прекрасной Даме” и блоковская  тоска по Премудрой Софии - контекст иной, да вот интенция всё та же). Суждения немецкого писателя-романтика весьма актуальны и в наши дни, потому что “любовь так искажена, профанирована и опошлена в падшей человеческой жизни, что стало почти невозможным произносить слова любви” (Н.А.Бердяев), а слово “идеал” перекочевало из области духа в сферу маркетинга.

Наш Большой театр и в частности выдающийся дирижёр Вячеслав Иванович Чернухо-Волич (как филигранно, как чутко Маэстро реагировал на сценическое действие, раскрывая музыку Моцарта в предельно драматическом ключе!)  и режиссёр-постановщик Константин Камынин (особая благодарность за стилистическую целостность спектакля!) проделали действительно важную работу: опера даёт пищу для размышлений, побуждает прочитать или перечитать (или это тщетная надежда?) пьесу Тирсо де Молина или “маленькую трагедию” Александра Сергеевича Пушкина, даёт повод для дружеского спора, любил ли Дон Жуан Донну Анну и любила ли она его (даже тогда, когда ненавидела) меньше Донны Эльвиры. Если кто-то шёл на премьеру, чтобы “просто отдохнуть”, то, к счастью для искусства и к несчастью для отдельно взятого обывателя, его ждал спектакль-ребус, спектакль-загадка, сложная архитектоника, обилие дымчатых реминисценций и кричащих аллюзий которого держали вдумчивых зрителей в интеллектуальном и эмоциональном напряжении. (Не будем забывать, что и сам Моцарт, словно опытный постмодернист, вставил в либретто “Дон Жуана” популярные мелодии из других произведений. Совершенно демонически прозвучала прекрасная “Non piu andrai” (“Мальчик резвый” из “Свадьбы Фиагро”, во время исполнения которой герои поедали кладбищенскую землю, будто стараясь - если следовать определённым поверьям - очистить себя от скверны).

В постановках Константина Камынина вокалистам приходится проделывать большую работу над собой (кстати, интересно, насколько полно понимают режиссёрский замысел исполнители и способны ли увидеть оперу, как говорил Шкловский, “остранённо”. Это не праздный вопрос, поскольку вокал вокалом, но широкий кругозор, масштабность мышления и способность к рефлексии не идут в комплекте со способностями): минималистичность декораций, ряд мизансцен перед опущенным чёрным занавесом требуют настоящего драматического таланта, чтобы зритель (даже если он не успевает читать титры и имеет лишь отдалённое представление о сюжете, сложившееся из наспех прочитанной страницы в “Википедии” аккурат перед началом спектакля) почувствовал, что на его глазах разворачивается не просто история о похождениях знаменитого обольстителя, но что-то большее.

В атмосфере сродни Дантову Аду, когда все персонажи оперы, погрязшие в сладострастии, зависти, похоти, эгоизме, уже мертвы (как минимум, в нравственном плане; как максимум, это члены “вампирского улья”), живыми кажутся лишь опавшие листья, шуршащие под их ногами. И сам Дон Жуан, чей красный жилет, контрастирующий с одеяниями окружающих его лиц, намекает на то, что в жилах повесы течёт живая кровь, пусть и обильно смешанная с вином.

Спектакль разворачивается постепенно, сцены сменяют друг друга, как главы классического готического романа XIX века. В некоторые моменты кажется, что действие начинает туманить мозг (“Земля, как и вода, содержит газы. И это были пузыри земли…”), завораживать, словно древний оккультный ритуал, воспроизводимый в декадентском салоне. Странный дом, оконные проёмы которого похожи на надгробия (что неудивительно, ибо хозяева его - “живые трупы”), таит в себе немыслимые тайны. Снаружи - просто жилище, крылечко, деревце - чего уж больше! Но внутри разворачиваются настоящие мистерии: когда в вихре домашнего маскарада (блестяще выстроенного, напоминающего сюрреалистический вечер 1972-го года в замке Шато-де-Феррье) герои восклицают “Viva la liberta!”, то это это не просто гимн свободе - это гимн свободе от всего человеческого, слишком человеческого. Пусть маски персонажей  вполне бесхитростны на первый взгляд, зато картины на стенах таинственного дома леденят душу: Вольфганг Амадей проницательно смотрит на игру с градусами, мадам Виолет Эдинбургская, словно мёртвая невеста, крадёт тепло и надежду, а зооморфные портреты и фотографии викторианской эпохи усиливают мистицизм, разлитый в воздухе.

Вообще, игра с масками в опере весьма любопытна: Лепорелло в маске котика - трикстер, играющий с Дон Жуаном, мелкий бес, вкрадчиво нашёптывающий своему носителю ложь. А в сцене, когда Донна Анна, Дон Оттавио и Донна Эльвира снимают свои чёрные маски и исполняют “Protegga il giusto cielo! ” (“Да защитит нас праведное небо!”), кажущееся раскаяние осложняется весельем, творящемся в доме. Если обычно снять маску значит показать себя, показать истинное лицо, то в “Дон Жуане” снять милую маску (почти как на детских утренниках) - это надеть новую, более страшную, более загадочную - своё Лицо. Не зря в конце первого акта мы слышим хохот Командора. Это, несмотря на листопад, не осень патриарха, а минута его торжества: ему не придётся никого наказывать, ибо каждый наказал себя сам.

Создать такую инфернальную атмосферу было бы невозможно, если бы не игра исполнителей, а состав 17-го января был замечателен! Да, в драматическом плане первый акт не всегда был убедителен, однако второй акт казался древним обрядом церемониальной магии, наполнившим театр совершенно невероятными энергиями, возгонка которых рождала поистине экстатическое восприятие финала.

Говоря о вокальном воплощении оперы в премьерный день, в первом акте  следует отметить замечательный, поистине “моцартовский” дуэт Лятифе Абиевой и Абдуллы Ширинова “Fuggi, crudele, fuggi”, хрустально прозвучавший дуэт Ленары Закировой и Аминзоды Джуманиязова “La ci darem la mano”, а также знаменитое “шампанское ариозо” Дона Жуана “Fin ch’han dal vino!”, во время которого гордость и слава оперы Узбекистана, знаменитый бас Кирилл Борчанинов блестяще фехтовал (!) ножом (можем ли и это считать аллюзией?!). Во втором акте Аминзода Джуманиязов легко, весело и беззаботно исполнил канцонетту “Deh, vienni alla finestra!” (“Ах, подойди к окну!”), правда к окошку подошла не только девушка, но и Командор, что подчеркнуло: герой уже обречён. Жемчужиной можно считать сцену, когда Ленара Закирова исполняет “Batti, batti, o bel Masetto!”: Церлина Закировой - демон в обличье ангела. Конкретно в этой сцене Церлина выглядит опытной и циничной искусительницей, а вот Дон Жуан (и это, уверены, была вершина драматической игры Джуманиязова) - немного растерянным и даже смущённым повесой, явно уступающим в своём распутстве окружающим. Ария Донны Эльвиры “Ah, chi mi dice mai” в исполнении Гульнар Альджановой прозвучала настолько убедительно и чувственно, что, наверное, влюбила в оперу даже тех, кто пришёл в театр впервые. Клубок противоречивых чувств и эмоций, Эльвира Альджановой перерождалась из любящей и страдающей женщины в мстительную и холодную Донну. Многие, верится, испытали ни с чем не сравнимое удовольствие от арии Донны Анны “Crudele! Non mi dir, bell’idol mio!” - богатое и гибкое сопрано Лятифе Абиевой полностью захватило пространство театра.

Для первого премьерного дня было много удач, говорить и спорить можно об этом можно долго и обстоятельно, однако хочется отдельно отметить исполнение прекрасного, умного и талантливого Камолиддина Мухаммадиева в партии Лепорелло. Лепорелло - наиболее динамичный образ в данной постановке, он меняется на глазах, он неуловим порою: слуга, завистник (“Ah, pieta, signori miei”), бесовская сущность, “чёрный человек”, потешающийся инкуб (“Madamina, il catalogo e questo”), член тайного общества (Лепорелло трижды стучит о землю в финале, словно напоминая нам о троекратном масонском стуке, преследующем нас со времён “Die Zauberflöte” (“Волшебной флейты”))  - кто он? А уж в финале Мухаммадиев вырастает до масштабов самого Каменного гостя, нанося вероломный удар в сердце Дон Жуана, всколыхнув в культурной памяти просвещённой публики знаменитое “Et tu, Brute?” Цезаря.

Константину Камынину удалось создать очень цельное произведение об обществе нашего времени. Его постановка не “современна” (потому что современное сиюминутно), а “актуальна”. Смотреть такого “Дона Жуана” может быть физически сложно, потому что в нём много правды - явной и скрытой. Возможно, что для кого-то откроется истина о том, насколько аморальны и порочны те, кто чтит себя образцом высокой морали и ума или  претендует на отнесение себя к элите; другие зрители задумаются о том, что за одной маской скрывается другая, что развращённость сближает сильнее любви и дружбы; кого-то поразит финал: даже распутника Жуана вместо справедливого наказания ждала устрашающе жестокая казнь. А кто-то замрёт, очарованный эстетикой спектакля, и поймёт, что в сегодняшнем мире - непонятном, таинственном, пропитанном пороком и отвергающем любовь - вместо музыки Моцарта всё чаще звучат шаги Командора. И шаги эти - всё ближе… Слышите?..

Алим Турсинбаев