В минувшую пятницу я снова пошла в Театр Марка Вайля «Ильхом» смотреть «Когда пустыня состарится, она будет вспоминать Бухару». После премьерного показа 12 сентября спектакль меня не отпустил. Он остался где-то внутри — отдельными сценами, голосами, паузами, словами.
Иногда спектакль заканчивается вместе с последним поклоном. А иногда продолжается, когда выходишь на улицу и вдруг понимаешь, что ещё какое-то время живёшь внутри него.
Со мной случилось именно это.
Я всё возвращалась к Саше Плотникову, к его поиску прабабушки, к попытке восстановить человека, которого он никогда не знал по-настоящему. К его желанию найти в прошлом хоть какую-то возможность приблизиться к ней.
И постепенно вместе с его историей в моей памяти стала возникать моя собственная.
Бухара. 1920 год. Тринадцатилетняя девочка, жизнь которой после одной встречи навсегда изменилась.
Моей бабуле в 1920 году было тринадцать. Мне трудно представить её в этом возрасте. Я привыкла помнить её уже взрослой, моей бабулей, частью моей жизни, человеком, который был рядом и казался таким естественным и вечным, как бывает только с близкими.
Но когда я думаю о том, что ей было тринадцать, передо мной возникает совсем другая девочка.
Девочка, которая жила в Бухаре.
И это уже не далёкий 1920 год из учебников. Не историческая дата. Это моя бабуля.
Она ещё не знала, чем станет для неё этот год. Не знала, какие события происходят вокруг и как однажды они войдут в историю. Она просто жила, росла, смотрела на мир, слышала разговоры взрослых, занималась своими детскими делами.
В том же 1920 году мой дед, красноармеец, оказался в жизни моей тринадцатилетней бабули. Их история началась тогда и там…
И вот эта деталь вдруг совершенно по-другому прозвучала для меня после спектакля. Я начала смотреть на семейную историю не как на несколько известных мне фактов, а как на жизнь совсем юной девочки. Что она помнила о Бухаре?Что происходило вокруг неё? Что она чувствовала?Что слышала от взрослых? О чём мечтала? Чего боялась?
Я ведь почти ничего этого не знаю. А когда-то могла спросить.
Бабуля была рядом. Я могла сесть возле неё, взять её за руку, расспросить о том времени. Могла просто слушать её столько, сколько понадобится. Но мне казалось, что впереди ещё много времени.
Наверное, так бывает почти со всеми близкими. Пока человек рядом, нам кажется, что мы ещё успеем. Что спросим потом. А потом оказывается, что некоторые вопросы остаются без ответа навсегда.
И вот здесь я особенно почувствовала связь со спектаклем. Саша пытается собрать образ своей прабабушки из того, что осталось: документов, воспоминаний, догадок, молчания. Он ищет не просто сведения о ней, он ищет саму её.
И я вдруг поняла, что у меня осталось своё такое же незаполненное пространство. Не потому, что я не знала бабулю. Наоборот. Потому что я знала её слишком привычно. Как бабулю.
И только теперь мне стало интересно, какой была она — той самой тринадцатилетней девочкой из Бухары. Именно поэтому одна фраза Саши так сильно во мне осталась, его желание разговаривать со своей прабабушкой.
Я вдруг подумала, что мне тоже хочется невозможного. Хотя бы на один вечер вернуть бабулю. Сесть рядом. Взять её за руку. И услышать её голос, не из своих воспоминаний, а настоящий.
Спросить про Бухару. Про 1920 год. Про то, какой она была в тринадцать. А потом просто слушать.
Наверное, в этом и есть одна из самых болезненных вещей в памяти: со временем ты понимаешь не только то, что помнишь, но и то, чего уже никогда не узнаешь. Иногда чужая история возвращает нам наших собственных близких. Именно это произошло со мной.
Семейная история Александра Плотникова вдруг стала и моей.
А на фотографии вы видите открытки 1914 года из моего семейного архива. Одна из них теперь у Саши Плотникова. И мне очень важно, что часть моей семейной памяти теперь оказалась в его руках рядом с его собственной историей о Бухаре.
Елена Ветвикова
Kultura.uz
Фото автора и Якова Звонарева
