| Мы освещаем новости культуры Узбекистана: театр, кино, музыка, история, литература, просвещение и многое другое. |
|
|
|
|
19.11.2026 / 11:07:10
"От любви до ненависти. И обратно…". "МоноЛок" в Маленьком Театре Ёлкина Туйчиев![]() Скажу сразу — я смотрел этот спектакль три раза. И пойду ещё. Потому что… Первый раз в театре-студии им. Баходыра Юлдашева «Дийдор». Именно Баходыр Турсунович пригласил Ёлкина Туйчиева поставить по собственному сценарию на этой экспериментальной сцене спектакль в 2017 году. Следующие два раза уже в Маленьком Театре самого Первый раз познакомиться с Абдукодиром — старым учителем на одном из «буранных» полустанков — Джурой Арзиевым. Со сторожем-стрелочником этого полустанка Махмудом — Ульмасом Ураевым. С неизменным милиционером на любом полустанке, Усмоном – Анваром Хамракуловым (Умар Жумаев в спектакле в «Дийдоре»). С иностранцем Джефри, который никогда не должен был здесь оказаться — Евгением Москвичёвым (на сцене «Дийдора» его играл Ульмас Ураев). И конечно с дочерью учителя, ныне успешной немецкой адвокатессой Халимой — Хуршидой Арабшоевой и Кристиной Езовских (Юлдуз Раджабова версии «Дийдора»). А ещё с неизменным музыкантом Бахтиёром Кабиловым. Куда же без дойриста после эпохи Баходыра Юлдашева! Вот на этом типичном полустанке и разыгрывается трагедия. Вернее трагедии. Сам полустанок это всего несколько чёрных занавесок, лампы с газетными «абажурами», пара табуреток и подвешенная к потолку лестница, как Питер Брук и прописал. Которая станет и стеной родного, но уже проданного дома Абдукодыра. И кроватью «с» и «без» любимого человека. И решёткой — тюремной и экзистенциальной. И даже поминальным столом-дастарханом. Чаще всего вешалкой. На которую вешают единственный на всех чапан-курпачу. Ну или судьбы героев.
Учителя — верящего до сих пор, что он всё и всегда делал правильно. Тогда, при Союзе и сейчас. Обучая. Воспитывая. Но и раздавая подзатыльники и швыряя в учеников первым, что попадётся под руки. Унижая. Осуждая и навязывая. Ругая и оскорбляя. Главное – решая, что лучше и что хуже в их жизни. Ещё судьбы его учеников — Махмуда и Усмона. Первый совсем не состоялся, по версии учителя. С этим отчаянно спорит сам Махмуд. (Верит ли сам Махмуд, что это не так?) Второй мог бы вообще стать генералом. Усмон не спорит, хотя доволен и своему месту. И поезда мчатся мимо этой жизни (почти каждый день). И никто в этих поездах не думает о том, что здесь тоже живут люди. Так было многие годы. Пока домла Абдукодир не решил показать своей козе…Красную площадь и Третьяковку. Козе!!! Сам то он учился в златоглавой и его ретурн туда - это тоска по тому, прошлому. Где, по словам Абдукодыра — «В Москву ездили за большим будущим, а не улицы мести и окна мыть». Для этого он и дом продал и двум сыновьям в Москву уже написал. И козе лекцию прочитал. Старческая блажь, что ещё. Но не только поэтому спорит с ним его бывший ученик Махмуд. Ещё и потому, что не может простить ему того, что его учитель, самый понимающий и размышляющий в этом Богом забытом кишлаке, не дал ему жениться на его дочери, Халиме. «Ведь совсем не чета она, дочь учителя — сыну алкаша» — это правда Абдукодыра. Правда Махмута в его «сезонной» пахоте на того же самого любимого учителя. 200 саманных кирпичей в день. Даже в мороз. «Когда тысячи иголок впиваются в пальцы и вонзаются в сердце» — правда Махмуда. Одна из этих иголок до сих пор в этом нервном и неуспокоенном сердце. Может вытащить её и приехала сама Халима накануне? Возможно. Хотя ехала она со страшной вестью. Её родные братья, сыновья Абдукодыра, в радостном ожидании отца, сели пьяными за руль и разбились под далёкой и такой холодной Москвой. Ещё одна игла в сердце. Даже две. Теперь уже в сердце её отца. И не просто приехала со свидетельством о смерти братьев. А привезла их самих. В цинковых. Вернула их домой. Потому что в Москве дорого. Потому что их бы там кремировали. Потому что… А среди всех этих трагедий ещё и отставший от поезда иностранец Джефри, которому очень понравилась тюбетейка Абдукодыра. За любые money. И смешно. И грустно. И страшно. Потому что жизнь, остановившись, продолжается. С поездами и людьми в них. И мимо этих. «Самый ненавистный для учеников» домла Абдукодир продолжает верить, что всё, что он делал и делает, это нужно для блага. Махмуд до сих пор любит Халиму. Не может человек, писавший такие стихи ей, своей первой женщине, забыть её, перестать любить. Даже если у него уже жена, у которой грозных братьев с футбольную команду. Не может и Халима бросить свою семью, мужа-бюргера, больных детей и вернутся из Гамбурга туда, где нет горячей воды, всё из железа, кроме ложек и везде дерьмо от той самой злосчастной козы. Милиционер (одна фуражка) Усмон категорически не может допустить нарушения порядка на его участке. Не просто не может, а должен ещё и предотвратить это. Он это и пытается сделать, за свои деньги покупая билет опоздавшему на поезд учителю. Ведь поезда по расписанию, обозначенные простым лучом света фонарика, никто не отменял. Не может купить и понравившуюся тюбетейку Абдукодыра и обладатель шенгенской визы Джефри, ставший после первой же попойки Гуломом. Ни за 100, ни за 200, ни даже за 600 у.е. Никто ничего не может. И от этого мучаются страшно. Тяжело. Необратимо. С остановками сердца от смерти сыновей — Абдукодыр, и обретения дочери через четырнадцать лет — Махмуд. Час сорок. Как фильм у режиссёра кино, коим в первую очередь и является Ёлкин Туйчиев. (Добавлю от себя — одним из самых «живых» в своём поколении. Не верите? Просто посмотрите его картины). Поэтому сама композиция его спектакля так тяготеет к экранному искусству. Монтаж эпизодов. Флэшбек-вставки. Закадровые шумы. Но главное — игра без малейшей театральной аффектации и тяги к такой излюбленной эмоциональной кульминационости. А ещё от кино необычные мизансценические ракурсы, где вместо оператора — беспредельная пространственная фантазия режиссёра и его актёров в этом «чёрном кубе». И вера. Не только в такие необычные предлагаемые драматургические обстоятельства. А вера в нужность происходящего и понимание значимости этой истории в целом. Это не репетируется, это наживается и проживается. Тоже без аффектации и кульминационости больших гос.театров (куда же без них для сравнения не в их пользу). Финал истории, когда уже разбитый инсультом, и смирившийся с тем, что ему некому передать непродаваемую тюбетейку с именами предков — репрессированных, погибших на войне, отсидевших зазря, оставленный и бездомный Абдукодыр шепчет невластными губами (крупным планом) — «А всё таки я не плохой?...». Это финал этой истории. Трагичной и необратимой. Написанной таким необычным, поэтичным и живым языком. И сделанной таким живым и необычным театром, как Маленький Театр всего на тридцать посадочных мест в кино-павильоне с обратной стороны Дворца Кино им.А.Навои. (Может это неслучайное совпадение, что такие «великие» истории «другой» жизни случаются только за фасадами Дворцов? Пример этому уже есть – театр «Ильхом» им. М.Вайля. Театра, который первый доверился Ёлкину Туйчиеву с его «Белым, белым, чёрным аистом» по А.Кадыри почти 30 лет назад).
А финал спектакля через мгновенье, в невозможно смелом снятии такой ненужной «эпичности» «МоноЛока». Где все персонажи тут же, на (мокрых) глаза зрителей сбрасывают с себя свои (короны) роли и торопясь домой, спешат переложить уборку сцены и реквизита друг на друга, а-ля чернорабочие-монтировщики ради (другой) обычной жизни. И если вы ещё не смотрели «МоноЛок» Ёлкина Туйчиева в Маленьком Театре, идите и смотрите. Ищите их в соц. сетях, спрашивайте у знакомых театралов и киношников о ближайшем спектакле и идите и смотрите. Я тоже ещё раз пойду. Чтобы поразиться трагической мощи и ироничной рефлексии Джуры Арзиева. Дерзости и одновременно надломленности, даже беззащитности Ульмаса Ураева. Филигранности переходов состояния в трактовке образа Анвара Хамракулова. Импровизационной открытости и заразительному оптимизму Евгения Москвичёва. Вынужденной силе в сочетании с хрупкой нежностью Хуршиды Арабшоевой и Кристины Езовских.Музыкальному мастерству и сосредоточенности Бахтиёра Кабилова. И невероятному, не боюсь — титаническому труду их главного вдохновителя — Ёлкина Туйчиева. Точно пойду… P.S. Кажется, это мы держим ту самую козу, лениво жующую верёвку, проживая свою неизменяемую, невыносимую и, увы, единственную жизнь. А на самом деле, коза — это и есть сама жизнь. Да, да — сама ЖИЗНЬ. И именно она держит нас на верёвке. Даже вернее, мы и есть эта верёвка. Непрочная, почти невидимая и по сути ненужная. Которую она лениво и необратимо пережёвывает... А. Кудрявцев
|
|
|||||||||||||||||||||||||||||||||||||||

















