Диоген Синопский (о чём известно и от Диогена Лаэртского) бродил по улицам с зажжённым фонарём и кричал: “Ищу человека!”. Действительно, найти Человека сложно, а потерять - легко. Если бы мы встретили знаменитого киника на улице, то посоветовали бы ему искать человека в музеях. Возможно, мы были бы осмеяны и в лицо нам была бы брошена фраза: “Музей не смог сохранить Человека!”
Стало общим местом выстраивать оппозиции следующего характера: в современном музее должны быть “не покрытые пылью экспонаты, а живой рассказ о прошлом”, “не артефакты под стеклом, а современное интерактивное повествование”. В какой момент мы стали такими чистоплюями, рафинированными эстетами (поверхностно рафинированными и поверхностно эстетами, поскольку по-настоящему рафинированный эстет никогда не предпочтёт фотокарточку с подписью “ИИ-ретушь” настоящему документу, даже если тот рассыпается на глазах)? Откуда появилось это презрение к старине, к подлинникам (наверное, это комплекс неполноценности)? В какой момент общество отупело настолько, что “музейная пыль” (обычно же заходишь в среднестатистический музей и начинаешь громко чихать, осторожно переходя от витрины к витрине по пыльному полу, брезгливо смахивая рукавом густой слой лёсса со стекла, чтобы рассмотреть экспонат) в музее кажется чем-то ненужным, неестественным? Наверное, в тот момент, когда из магазинов исчезли продукты без красителей и ароматизаторов (что делать натуральному яблоку в супермаркете, когда оно быстро портится?!), из школ - нормальные учебники и грамотные учителя (к чему корреляция тем в курсах математики и физики?; зачем трудовик, когда есть физрук?), а из науки - наука (“не знаю, кто Вы, статей Ваших не читал, но индекс Хирша у Вас хороший”).
Музей - это не только место, где сохраняется прошлое (у каждого своё понимание, как это делать: кто-то бережно консервирует объекты, кто-то реставрирует всё так, чтобы блестело за три километра, кто-то готов радостно менять классические портреты полководцев, учёных и писателей на созданные в нейросетях весёлые картинки); музей отражает нашу способность это прошлое иметь, позволяет обществу не лишиться историзма мышления. Хороший музей - это наглядное воплощение архитектоники исторического сознания. Сознанием, а уж тем более историческим, обладают не все, в особенности люди, подвизавшиеся в сфере науки, образования и культуры. Это такой парадокс. И поэтому особенно важно, чтобы мы имели возможность пестовать в себе эти удивительные способности - различать древность и современность, не судить о людях и событиях вне контекста, давать оценку делам минувших дней не с позиций “А я бы на его месте”; важно, чтобы мы имели совесть не подчинять всякий раз прошлое настоящему (а ведь именно это и происходит: в наше время - а историки, лингвисты и культурологи не исключение, они часто бывают в авангарде этого непотребства - мы пишем биографию отца, отталкиваясь от должности сына): мы достаём из старых сундуков страшных кукол с выпученными глазами и всклокоченными бородами, книги с примитивными картинками, какие-то непонятные дневниковые записи, дешёвые статуэтки, огарки свечей, чтобы показать это всем и вся, и всё это происходит в непонятном инфернальном угаре, со стекающей по подбородку слюной, с желанием переписать, разрушить, уничтожить. Будто стаи смердящих нетопырей ворвались в прекрасный зал и стали раскачивать хрустальные люстры - эх, не удержал их чугунный черный люк Малевича, которым тот пытался наглухо закрыть вход в царство зла…
…Бедные, несчастные, мы живём в эпоху тотального настоящего (зачеркнём, как Деррида) сиюминутного: звук сообщений, краткое содержание, лента новостей, просмотр “рилсов”, мелькающие “истории”, постоянная рассеянность… Что для нас прошлое? Контент. Мы постоянно стремимся обновить мир и себя: обновляем телефоны осенью, списки друзей, кафе и рестораны, обновляем приложения и гардероб, впечатления и эмоции, новый “Человек-Паук”, новый “Дьявол носит Prada”, новая терраса, новое меню, новый хит. В беспрестанном обновлении мы уже не замечаем, как мы обновляемся сами. Гумилёв писал: “Только змеи сбрасывают кожу, чтоб душа старела и росла. Мы, увы, со змеями не схожи. Мы меняем души, не тела”. Действительное, душа современного человека обновляется столько раз, что от неё ничего не остаётся. Астральное тело похоже на обмылок. И мы, словно варвары, требуем, чтобы контент под названием “прошлое” тоже обновлялся: давайте, расскажите нам, что на самом деле герой был насильником; покажите новые свидетельства, что “Джоконду” написала старая грешница с гнилым ртом, которую художник держал в подвале на цепи; замените манускрипт на красивую электронную копию, чтобы из-под букв выскакивали единороги; смените статую Давида на её 3D-модель. “Музей должен быть современным! Музей должен быть актуальным!” - мычат питекантропы, окружая величественные здания, боясь, что войдут внутрь и…поймут, что уже ничего не понимают: потеряно чувство времени, отсутствует связь поколений, нивелирована способность сравнивать эпохи и периоды.
…”Извините, как пройти в музей?” - “Наберите в поиске - они же все теперь виртуальные” - “Нет, мне тот, который один пока ещё остался” - “Сверните налево и пройдите ещё километр: там он и стоит. Над пропастью во лжи”.
