Звучащие мемории: о вечере камерной музыки

19 июня Органный зал Государственной консерватории Узбекистана принимал вечер камерной музыки – событие, приуроченное к 90-летнему юбилею нашей альма-матер. В программе выступили лауреаты республиканских и международных конкурсов Никита Стеценко, Бобур Эшпулатов, Асене Овчинникова, Гузаль Султанова, Сардор Ибрагимов и Александр Денисенко. Вечер вела заслуженный работник культуры, профессор Инесса Гульзарова. Её глубокие, содержательные преамбулы помогли залу мгновенно сопереживать звучащей музыке.

Но у этого концерта был и другой, глубоко личный подтекст. Программа из двух огромных сочинений – квинтета Сезара Франка и трио Петра Ильича Чайковского – стала скорбным посвящением. В зале должна была сидеть Лидия Рафаиловна Флорентьева – один из ведущих педагогов по классу специального фортепиано, посвятивший почти шестьдесят лет Республиканской специализированной музыкальной школе имени Виктора Александровича Успенского. Её не стало 31 мая. Она была первым учителем Никиты Стеценко, и вся звучавшая музыка превратилась в дань памяти Наставнику.

Лидия Рафаиловна представляла ту редкую породу музыкантов, в которых академические традиции сочетались с удивительной человеческой простотой. Через своего профессора Виссариона Исааковича Слонима она наследовала исполнительские традиции Франца Листа и Карла Черни. Но её главным качеством в работе оставалась абсолютная естественность. Она не просто ставила технику – она учила мыслить: подробно разбирала с учениками полифонию Баха, читала лекции о сонатах Бетховена для полных залов и воспитывала честное отношение к искусству.

Фортепианный квинтет фа-минор Сезара Франка, открывавший вечер, имеет сложную и драматичную судьбу. Франк писал его в 1879 году, будучи скромным органистом парижской церкви Святой Клотильды. Долгое время его упрекали в сухости мышления, но здесь композитор внезапно дал волю лаве накопившихся страстей. На премьере в 1880 году партию фортепиано играл Камиль Сен-Санс. Доиграв финальный аккорд, разгневанный Сен-Санс демонстративно оставил рукопись на рояле и ушёл со сцены – он посчитал музыку излишне эмоциональной и даже предосудительной. Более того, супруга Франка открыто не любила этот квинтет за его обнажённую, нетипичную для автора чувственность. Жанр квинтета здесь перерастает камерные рамки и превращается в настоящую симфонию для пяти инструментов. Франк связал всё сочинение строгой циклической формой: короткая, тревожная тема, зародившись в первой части, как навязчивая мысль преследует слушателя до самого финала. Этот франковский нерв в вечер концерта ощущался почти физически. Никита Стеценко (фортепиано), Бобур Эшпулатов (1-я скрипка), Асене Овчинникова (2-я скрипка), Гузаль Султанова (альт) и Александр Денисенко (виолончель) играли с такой самоотдачей, будто сам композитор сидел за роялем Органного зала, выплёскивая через них всю ту боль, которую когда-то не поняли и не приняли его современники.

Во втором отделении на сцене остались трое – Никита Стеценко (фортепиано), Бобур Эшпулатов (скрипка) и Сардор Ибрагимов (виолончель). В их исполнении прозвучало фортепианное трио ля минор «Памяти великого художника» Петра Ильича Чайковского. Написанное в кузнице скорби по ушедшему в 1881 году Николаю Рубинштейну, в этот вечер оно оплакивало Лидию Флорентьевву.

История этого трио – пример того, как Чайковский преодолел собственный эстетический барьер. За год до работы над ним Надежда фон Мекк просила его написать что-нибудь для такого состава. Петр Ильич тогда категорически ответил: «Я просто не выношу сочетания фортепиано со скрипкой или виолончелью. Мне кажется, что фортепианный тембр не сливается с этими инструментами». Но когда пришла весть о внезапной смерти Рубинштейна – человека, который открыл Чайковскому путь в профессию и был его ближайшим другом, – композитор понял, что только этот состав может выразить всю бездну потери. Рояль здесь символизирует самого Рубинштейна-пианиста, а струнные – оплакивающий его оркестр.

Произведение состоит всего из двух частей, но по масштабу превосходит многие симфонии. Первая часть развернулась как грандиозная музыкальная фреска. Исполнители вели этот траурный монолог с пугающей искренностью. Скрипка, виолончель и фортепиано не соревновались, а подхватывали фразы друг друга на лету, создавая ощущение непрерывного плача.

Вторая часть – тема с вариациями – это музыкальный памятник характеру Рубинштейна. Каждая вариация рисует живой эпизод из его жизни: светлый салонный вальс, задорная мазурка и строгая фуга, напоминающая о Рубинштейне-дирижёре. Трио музыкантов так проникновенно и чувственно исполнили вторую часть, чем довели слушателя до катастрофического финала. Когда в коде трио иллюзии разбились и сквозь грохот фортепиано вновь безжалостно прорвалась тема траурного марша, зал перестал дышать. Музыка начала медленно угасать, имитируя удары поминального колокола, затихая до едва различимого пианиссимо.

Этот колокол отдавался в ушах и сердцах. Когда смолкла последняя нота, в Органном зале повисла невероятная, оглушительная тишина. Публика не шевелилась несколько долгих секунд, словно боясь разрушить хрупкое пространство памяти. В этой долгой паузе не было пустоты – в ней был катарсис и глубокая человеческая благодарность. Звуки истаяли, но осталась нерушимая связь, соединившая в одной точке ушедшего Наставника, её повзрослевших учеников и вечное искусство.