Как прекрасен этот мир, посмотри...Лисьи чары (Спектакль "Нить жемчуга" в ГАБТе имени Алишера Навои)

Если вы думаете, что июньским вечером в Государственный академический Большой театр оперы и балета не может проникнуть лисица - вы очень сильно ошибаетесь. Любое культурное пространство - это поле битвы духов и оборотней, Аполлона и Диониса, Шедбаршемота Шартатана и Малки Бетаршишима.

Белая лисица Кицунэ, почуяв, что Андрей Слоним хочет срежиссировать очередной вечер на Малой сцене, а Людмила Слоним готова выступить в качестве композитора и музыкального руководителя такого спектакля, повела своими чуткими ноздрями, ударила о землю распустившимся по-павлиньи хвостом и юркнула в сакральное здание, возведённое по магическим чертежам великого зодчего Алексея Щусева, постигшего тайны и загадки Шумера и Аккада, Ура и Лагаша (прославлять не архитектора, а строителей - всё равно что преклоняться перед типографским наборщиком, а не писателем).

“Нить жемчуга” - вокально-сценическая композиция на стихи японских поэтов X-XII веков (хотя, заметим сразу, звучали стихи классика и более позднего времени - Басё) . Многие согласятся, что японская культура - это яркий образчик “непереводимости”: мы всегда воспринимаем Другого с точки зрения своей культуры, оттого и видим у иных народов то, чего на самом деле, может быть, и нет. Для одних Япония - это вековые традиции самурайства, культ чести и достоинства, для других - непостижимая чувственность и предельно возвышенное отношение к природе, для третьих - бессмертная опера Джакомо  Пуччини, монолог Чио-Чио-сан в невероятном исполнении несравненной Марии Биешу, рассказ утончённого Пьера Лоти о супругах Гото-сан и Уме-сан. А кто-то ко всему этому равнодушен. У каждого из нас своя Япония, своя Франция и своя Мексика.

Да и жемчуг у всех разный: уставшая женщина, работающая главбухом на предприятии, медленно переставляет отёкшие к вечеру ноги, поднимаясь на второй этаж театра - на её морщинистой, некогда красивой шее тускло светится чехословацкое ожерелье из искусственного жемчуга; в фойе фотографирует себя провинциалочка с неровно подрезанной чёлкой и пустым взглядом беспокойной сойки - у неё длинная нить из молочных шариков перекинута через плечо и висит сбоку, поверх реплики “Jacquemus”; а внизу, у уборных, невидимый человеческому глазу, пьёт сакэ и ест тянучки амэ носатый Тэнгу в жемчужном ожерелье “Mikimoto”.

В анонсе было указано, что “чудо многовекового стихосложения Японии вмещает в себя множество философских и творческих устремлений. Тончайшие движения души, заключённые во внешний и необычайный внутренний смысл этих строк проникают в самые недра сознания, ищут путей, взлетают в порывах - и тягостно меркнут в осознаниях потерь. Они любуются красотами мира и точно ощущают своё место в этой грандиозной общемировой симфонии жизней и судеб…”. Вникнуть в такой выспренний текст с первого раза будет непросто, да и не каждый сможет представить, как “тончайшие движения души…любуются красотами мира”, однако нам такой стиль кажется весьма уместным в данной ситуации, поскольку это плетение словес (пусть и не Епифания Премудрого) создаёт атмосферу журчащего ручья, поверхности которого касается невесомой стопой невеста художника Каванари. На поверхность воды роняет свои листья хрупкое деревце, нависающее над ручьём, и они превращаются в шустрых мальков, спешащих рассказать всем обитателям водного мира, что невеста угрюмого художника Каванари полюбила весёлого плотника Хиданотакуми…

“И вот в собранных воедино японских стихотворениях раннего средневековья волею и устремлением композитора Людмилы Слоним чётко и постепенно выстраивается цельная и противоречивая жизнь Женщины - от трепетной Юности до мудрой Старости”. Выстраивала образ Женщины в спектакле сопрано Елена Шавердова. Она весьма выразительно и без излишнего драматизма (который был бы весьма неуместен) раскрывала перед публикой историю одной жизни, причём жизнь эта была сопряжена с календарным циклом: весна любви (“Вишни”, “Сакура”), лето страстей (“Он не ответил”, “В бессонную ночь”), осень зрелости (“Осень”, “Только ты”) и зима смирения (“Верь в лучшие дни”, “Цветы снежинок”). Стихи принцессы Сёкуси, аббата Гёдзона, госпожи Хорикавы, вельможи Фудзивары-но Мототоси и других поэтов раскрывали свою незамысловатую и одновременно  многослойную прелесть в уверенном вокале Женщины, которая поёт.

И музыка Людмилы Слоним, и исполнение Шавердовой были лишены ненужной экзальтации, на которую так тянет, когда пытаешься прожить чужую культуру на публике, выделить те доминанты и константы, которые поверхностно увлекли, внезапно очаровали. Всё было в меру, оттого и не выглядело пародией на японскую культуру.

Людмила Васильевна Слоним, ученица глубокого и чуткого композитора Георгия Александровича Мушеля (автора оперы “Фархад и Ширин”, балетов “Кашмирская легенда”, “Легенда о Самарканде”, музыкальных драм “Муканна”, “Офтобхон”, “Равшан и Зулхумор” и многих других произведений) написала музыку, которая предельно ясно знакомила нас с тем, как сама Людмила Васильевна прочитала стихи японских средневековых авторов, что именно она подметила в ладе японской музыки. Одним словом, это был опус, в основе которого лежит то, чего так не хватает нашему времени, - полноценная культурная (и даже культурологическая) рефлексия. Умение обратиться к чужой культуре, чтобы одновременно попытаться и раскрыть её для других, явить пример авторской рецепции, и описать с помощью выразительных средств совершенно иного происхождения и порядка то, что не всегда удаётся воплотить в жизнь  привычным способом, - это примета человека, для которого Культура - цель, а не средство.

Елена Шавердова, ведомая духом музыки и духом поэзии, сыграла настоящий моноспектакль: её героиня возрождалась и угасала, глаза говорили больше, чем позы. Только одна смена нарядов, только одна нить жемчуга, один веер и две чаши с лепестками - красными и белыми. И это был не минимализм, а проявление истинного мастерства и высокого профессионализма режиссёра-постановщика - Андрея Евсеевича Слонима: умение вовремя остановиться, внимание к тому, что значит каждый предмет, понимание того, что вещи могут играть и развивать собственную драматургию, а не просто быть декоративным хламом, чтобы публика поняла, что “вот моя деревня, вот мой дом родной, вот качусь я в санках по горе крутой”. Хороших режиссёров мало, потому что это для того, чтобы нетривиально поставить спектакль, нужно обладать, с одной стороны, великой жаждой познания и неистовым любопытством, а с другой - иметь “третий глаз”, который зрит наше Бытие как Единую космическую мистерию, разыгрываемую столько, сколько существует человечество.

Сорокапятиминутная композиция на Малой сцене таила в себе немало иных (помимо перечисленных выше) прелестей. Когда белая лисица Кицунэ трижды ударила лапкой об пол, Надежда Овчинникова (флейта) незаметно превратилась во флейтиста Тохэя, чьё лицо скрыто под большой соломенной шляпой, а бамбуковая сякухати направлена прямо в сердце слушателей. Флейта Овчинниковой, подобная волшебной палочке, вырезанной в предрассветный час из ветки молодой орешины, издавала чудные звуки: то горный ветер веял сквозь ворота Расёмон, то ночная птица жаловалась богине Каннон на своё одиночество, то журавли на кимоно Мисимы соскальзывали с шёлка и, ударившись о циновку, взмывали ввысь.

 Спектакль не обрёл бы необходимой целостности, если бы последней капли туши не хватило на то, чтобы, резко вдохнув древесный аромат духов от Иссэя Миякэ и задержав его в томящейся груди, быстро нарисовать круг энсо. Рукой, держащей кисть, стал балетмейстер Равшан Чарыев, а тушью - солисты балета: Анастасия Руднева, Асаль Усманова, Лобар Умарова и Елизар Рубцов. Три девушки и один юноша, словно три лисицы и юный странствующий монах, дополнили драматургию спектакля, опрыскали его духами своей юности и увлечённости танцем: Анастасия и Елизар внезапно превращались в диковинных журавлей, совершавших то ли древний ритуальный танец, то ли обряд церемониальной магии, взятый из гримуара, который вместо подушки подкладывал себе под голову мудрец из Киото. Казалось, что таких вот журавлей увидел однажды на пожелтевшем от времени какэмоно Ёдзи Ямамото, узрев хрупкость женской красоты. Асаль и Лобар, неслышно скользя по небольшому пространству Малой сцены, были то героинями театра теней, то ветками осыпающейся сакуры, то горными феями, которых привлекло к людскому жилищу звучание флейты.

…Когда они вышли из театра, было ещё светло, работал фонтан и не досаждал своим завыванием о необходимости перемен уличный музыкант. Девушка спросила спутника: “Ну как? Харуки Мураками или Рю Мураками?”. Юноша засмеялся: “Всё равно, что апеллировать к Эдварду Саиду, рассуждая о Востоке! Акутагава. Только Акутагава!”. Девушка довольно кивнула: “Хорошо!”. Они взялись за руки и пошли: юноша начал вспоминать, как впервые прочитал “Маркизу де Сад” Мисимы, а девушка внимательно его слушала и улыбалась. И только тем, кто обладает третьим оком и подкладывает гримуар вместо подушки, было заметно, как из-под модной юбки цвета бургунди слегка выглядывает кончик лисьего хвоста…

Алим Турсинбаев